— Ключ не подходит.
Вера Николаевна повернула его ещё раз. Потом ещё. Стояла перед собственной дверью с сумкой в руках и смотрела на замочную скважину так, словно та была виновата.
— Что за ерунда…
Она достала ключ, осмотрела его со всех сторон. Обычный ключ. Её ключ. Висел на кольце с брелоком-матрёшкой уже лет двадцать. Вставила снова. Замок даже не шелохнулся.
За дверью слышались голоса. Телевизор. Запах жареного лука.
Вера Николаевна позвонила.
Шаги. Долгая пауза — явно смотрели в глазок. Потом щёлкнул засов, и дверь открылась ровно на столько, чтобы показалась половина лица Светланы.
— А, мам. Ты чего?
— Ключ не открывает.
— Да, мы замок поменяли.
Сказала — как сообщила о новых шторах. Без интонации. Без объяснений.
— Что значит поменяли?
— Ну, замок старый был. Скрипел.
Вера Николаевна смотрела на дочь. Светлана не открывала дверь шире. Стояла в проёме — в халате, волосы собраны кое-как, за ней маячил телевизор и запах той самой жарёнки.
— Светлана. Это моя квартира.
— Мам, ну ты заходи, что стоять-то.
Дверь наконец открылась полностью. Вера Николаевна вошла, поставила сумку. Огляделась. На кухне что-то шкворчало. Из комнаты доносился смех — Антон, зять, смотрел какое-то шоу.
— Где мой ключ? — спросила Вера Николаевна.
— Ой, мам, ну мы не успели ещё сделать. Закрутились.
— Когда вы меняли замок?
Светлана пошла на кухню, помешала что-то в сковороде.
— В пятницу.
— Сегодня вторник.
— Ну и что? Мы в магазин сходим, закажем дубликат, делов-то.
Вера Николаевна прошла в кухню. Встала у холодильника. Смотрела, как дочь деловито перекладывает лук, делает вид, что очень занята.
— Светлана. Посмотри на меня.
Та подняла взгляд. Мельком.
— Ну что, мам?
— Ты поменяла замок в моей квартире и не дала мне ключ. Я пять лет назад оформила на тебя дарственную, чтобы вы с Антоном не мыкались. Чтобы у вас был дом. А ты — замок поменяла.
— Мам, ты драматизируешь.
— Я в гости к соседке ходила. Три часа. Вернулась — и не могу войти в квартиру, в которой прожила сорок лет.
— Ну не сорок, ты же с папой сначала на Садовой жила…
— Света.
Что-то в голосе матери заставило Светлану поставить лопатку.
— Ну что случилось-то? Сделаем ключ. Успокойся.
— Я хочу знать, почему ты не предупредила меня. Почему я узнаю о замке, стоя перед закрытой дверью.
— Потому что ты бы начала! — Светлана вдруг повысила голос. — Сразу бы начала: зачем, почему, деньги тратите. Проще сделать и потом сказать.
— Проще. — Вера Николаевна повторила это слово медленно. — Тебе проще не говорить матери, что ты меняешь замок в её бывшей квартире.
— В нашей квартире! — Светлана развернулась. — Ты же сама отдала! Дарственную оформила! Вот и живём как хотим!
Из комнаты донеслось:
— Свет, там котлеты подгорают.
— Сама знаю! — крикнула Светлана в сторону комнаты.
Вера Николаевна взяла сумку.
— Ты куда? — дочь нахмурилась.
— Домой.
— Ты и так дома! Мам, ну хватит уже обижаться!
Но Вера Николаевна уже шла к двери. И только в коридоре, нашаривая кнопку лифта, поняла, что её слова были неточными. Домой она идти не могла. Потому что дома у неё теперь не было.
Вера Николаевна жила через две остановки — в однушке, которую снимала уже полтора года. После того как подписала дарственную, перебралась туда. Светлана тогда сказала: мам, зачем тебе эта большая квартира одной, мы молодая семья, нам нужно. А ты к нам в любой момент, как к себе домой.
Как к себе домой.
Вера Николаевна ехала в автобусе, держала сумку на коленях и смотрела в окно. За стеклом тянулись знакомые улицы — аптека, где она покупала давление, булочная, где брала хлеб ещё при советской власти, скамейка у подъезда, на которой они с подругой Зиной сидели летними вечерами.
Зина умерла три года назад. Скамейка осталась.
Телефон завибрировал. Светлана.
Вера Николаевна дала ему отвибрировать до конца.
В съёмной квартире пахло чужим. Как ни старалась — всё равно чужим. Она повесила свои занавески, поставила сервант, привезла кое-что из посуды — но запах не менялся. Чужие стены, чужой потолок с трещиной над окном.
Она поставила чайник. Достала чашку — одну из трёх, что взяла с собой. Остальной сервиз остался у Светланы. Там и стоит до сих пор — за стеклом, в горке, красивый. Светлана им не пользуется, говорит — парадный.
Телефон завибрировал снова.
На этот раз Вера Николаевна взяла.
— Мам, ну ты чего ушла? Я котлеты пожарила.
— Спасибо, Света. Я дома.
— Обиделась.
Не вопрос. Утверждение. С лёгким раздражением.
— Нет.
— Ключ сделаем, я же сказала. Антон в субботу едет в хозмаг, заодно и закажет.
— Хорошо.
— Ну и всё тогда. Приходи в воскресенье, я борщ сварю.
Вера Николаевна посмотрела на чашку перед собой. На трещину над окном.
— Приду.
Положила трубку. И долго сидела, пока чайник не выключился сам.
В воскресенье борща не было.
Вера Николаевна позвонила в дверь в половину второго — как договаривались. Открыл Антон. В спортивных штанах, небритый, с телефоном в руке.
— О, Вера Николаевна. А Светка у подруги. Задержится.
— Мы договаривались на два.
— Ну, она позвонит. Вы заходите, чего стоять.
Вера Николаевна зашла. На кухне в раковине горкой лежала посуда. На столе — следы вчерашнего ужина, хлебные крошки, пятно от чая. Её стол. Она за ним уроки проверяла двадцать лет — работала учительницей в начальных классах.
— Антон, ключ готов?
— А? — он уже шёл обратно в комнату. — Не успели, Вер Николавна. На следующей неделе точно.
— Ты говорил — в субботу.
— Ну, не вышло. Дел было.
Он исчез за дверью. Оттуда сразу грянул футбол.
Вера Николаевна постояла на кухне. Потом взяла тряпку — нашла под раковиной, там же где всегда держала — и вытерла стол. Смыла крошки. Посмотрела на посуду. Посуду мыть не стала.
Светлана появилась в четыре.
— Мам, ты ещё здесь? — искренне удивилась.
— Ждала тебя.
— Ой, ну я же написала, что задержусь.
— Ты не писала.
— Написала. — Светлана достала телефон, потыкала. — Ну, может не отправилось. Ладно, я сейчас быстро суп разогрею, есть хочешь?
— Не надо.
— Мам, ну хватит дуться. — Светлана уже гремела крышками. — Ключ сделаем, я сказала. Просто Антон забыл, с кем не бывает.
— Света, — Вера Николаевна села на табуретку. — Я хочу тебя спросить.
— Ну?
— Ты помнишь, как просила меня оформить дарственную?
Светлана перестала греметь. Медленно обернулась.
— И что?
— Ты говорила: мам, мы будем жить вместе. Ты говорила: тебе не придётся платить за съём. Ты говорила — будешь как дома.
— Ну так и есть! Приходи когда хочешь!
— Когда хочу. — Вера Николаевна посмотрела на дочь. — Только ключа у меня нет.
— Да будет ключ!
— Три недели, Света.
Тишина. Только в комнате орал футбольный комментатор.
— Мам, ты сгущаешь.
— Я три недели не могу попасть в квартиру, в которой прожила сорок лет. Это не сгущать.
Светлана поставила кастрюлю. Скрестила руки.
— Слушай, ну чего ты добиваешься? Скандала? Пожалуйста, я тоже могу. Мы тут живём, между прочим. Стараемся. Антон работает, я работаю. Устаём. А ты приходишь и начинаешь — ключ, три недели, сорок лет. Как будто специально давишь.
— Я не давлю.
— Давишь! Вечно с претензиями!
Из комнаты:
— Свет, там гол был, ты видела?
— НЕТ, НЕ ВИДЕЛА! — Светлана крикнула через плечо и снова повернулась к матери. — Всё, мам. Ключ сделаем. На этой неделе. Обещаю. Только не надо вот этого.
Вера Николаевна встала. Взяла пальто.
— Ты уходишь опять?
— Да.
— Мам…
— Света. — Она застегнула пуговицы. Медленно, все до одной. — Я просто хочу, чтобы ты понимала: дарственную я подписала не для того, чтобы остаться без дома.
Она вышла. В лифте достала телефон и увидела: непрочитанных сообщений от Светланы не было. Ни одного.
Ключ Вера Николаевна сделала сама.
Пошла в понедельник утром в мастерскую у метро — там пожилой мужчина в очках резал дубликаты за триста рублей. Объяснила ситуацию. Он посмотрел поверх очков, ничего не сказал, взял старый ключ — тот самый, с матрёшкой — и через пять минут протянул новый.
— Подойдёт?
— Не знаю. Замок поменяли.
Мужчина снова посмотрел поверх очков.
— Тогда зачем копия?
Вера Николаевна убрала ключ в кошелёк.
— Просто так.
Светлана позвонила в среду. Голос бодрый, как ни в чём не бывало.
— Мам, слушай, тут такое дело. Мы с Антоном решили ремонт делать. В большой комнате. Ты же не против?
— Это ваша квартира, Света.
— Ну да, но всё-таки. Мы хотели бы твой сервант перевезти к тебе пока. Он мешать будет. И вообще, может, насовсем заберёшь? Он старомодный немного.
Вера Николаевна держала трубку и смотрела в окно своей съёмной комнаты.
— Сервант мне папа дарил. На двадцать пять лет свадьбы.
— Ну мам, я понимаю. Но он реально не вписывается. Мы хотим светлый интерьер, скандинавский стиль, а он такой — тёмный, советский.
— Хорошо. Привезите.
— Вот и отлично! И ещё — посуда в горке, ты её тоже забери, мы посудомойку новую купили, места мало.
Пауза.
— Света.
— Что?
— Ты меня выселяешь по частям?
— Господи, мам! Ну что за слова! Просто ремонт!
Через неделю у двери съёмной квартиры стоял сервант — притащили двое мужиков из грузоперевозок, поставили в коридоре, развернулись и ушли. Светлана не приехала. Написала только: мужики привезли?
Вера Николаевна ответила: да.
Сервант не влезал. Коридор был узкий, съёмный, чужой. Она три часа двигала мебель, пока не нашла место — развернула его боком, у стены. Он стоял криво, немного перегораживал проход. Но стоял.
Вечером она открыла дверцу. Внутри было пусто — Светлана посуду так и не привезла. Вера Николаевна поставила внутрь три чашки. Закрыла стекло.
В пятницу позвонила соседка по прежнему дому — Нина Павловна, с третьего этажа.
— Вера, ты не знаешь — там у вас в квартире ремонт? Всю неделю грохочут.
— Знаю, Нина. Ремонт.
— Рабочие сегодня дверь входную меняли. Хорошая дверь, бронированная. Я ещё подумала — молодцы, обустраиваются.
Вера Николаевна сказала: спасибо, Нина, и положила трубку.
Новая дверь. Новый замок. Теперь уже и ключа от мастерской не поможет.
Она позвонила Светлане.
— Мам, привет, я на работе.
— Ты поменяла входную дверь.
Пауза.
— Ну да. Старая была страшная. Мы давно хотели.
— Светлана. Ты понимаешь, что ты сделала?
— Мам, ну что я сделала?! Дверь поменяла! Имею право, это моя квартира!
— Ты закрыла передо мной дверь. Навсегда. — Голос у Веры Николаевны не дрожал. Она сама удивилась. — Я пять лет назад отдала тебе квартиру, потому что любила тебя. Думала — мы семья. Думала — ты не бросишь.
— Никто тебя не бросает! Ты всё преувеличиваешь!
— Сервант забрала. Посуду не привезла до сих пор. Ключа нет. Дверь новая. Света, ты по-тихому выставила меня из собственной жизни.
— Вот! Вот оно! Я так и знала! Ты будешь вечно попрекать меня этой квартирой! Вечно! Всю жизнь!
— Нет.
— Что нет?
— Не буду. — Вера Николаевна посмотрела на сервант, стоявший криво у стены. На три чашки за стеклом. — Я больше не буду ничего говорить про квартиру. И про ключ. И про дверь. Ты взрослый человек, Света. Ты сделала выбор. Я поняла.
— Мам, ты опять обижаешься!
— Нет. Просто поняла.
— Что ты поняла?!
Вера Николаевна помолчала секунду.
— Что дарственную не надо было подписывать.
Она убрала телефон. Села на табуретку рядом с сервантом. Долго смотрела на три чашки за стеклом. Потом встала, открыла дверцу и поставила их на стол. Налила чай. Выпила.
Впервые за месяц — спокойно.
Светлана позвонила через три дня. Потом ещё через два. Вера Николаевна брала трубку — отвечала коротко, ровно, без претензий. Про квартиру не говорила. Про ключ не спрашивала. Светлана, видимо, ждала скандала — и не находила за что зацепиться.
— Мам, ну как ты там?
— Хорошо.
— Борщ сварила. Приедешь?
— Спасибо, Света. Не в этот раз.
Пауза.
— Ты обиделась.
— Нет.
Светлана не верила. Это чувствовалось даже через телефон. Непривычная тишина матери пугала её больше, чем любой скандал.
В субботу утром в дверь позвонили. Вера Николаевна открыла — на пороге стояла Светлана. Без предупреждения. С кастрюлей в руках.
— Вот. Борщ привезла.
Вера Николаевна посмотрела на дочь. На кастрюлю. Посторонилась.
— Заходи.
Светлана вошла, огляделась. Увидела сервант у стены — кривой, неловко развёрнутый боком.
— Мам, он же не влезает нормально.
— Влезает.
— Да он проход загораживает!
— Ничего. Привыкла.
Светлана поставила кастрюлю на плиту. Помолчала. Потом достала из кармана ключ и положила на стол. Молча.
Вера Николаевна на ключ посмотрела. Не взяла.
— Сделали всё-таки.
— Антон вчера заказал. — Светлана не поворачивалась. — Мам, ну возьми ты его.
— Зачем, Света?
— Как зачем? Чтобы приходить.
— Куда приходить?
Светлана наконец обернулась. Глаза у неё были растерянные — такие Вера Николаевна последний раз видела, когда дочери было лет восемь и она разбила соседскую теплицу мячом.
— Мам. Ну не надо так.
— Я не делаю ничего. Просто спрашиваю.
— Домой приходить. К нам.
Вера Николаевна взяла ключ. Подержала в руке. Положила рядом с тремя чашками на столе.
— Светлана. Я тебя люблю. Но дом у меня теперь здесь.
Светлана смотрела на мать. На сервант. На три чашки. На съёмные стены с чужим запахом.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно.
— Но здесь же… — Светлана обвела рукой комнату. — Здесь же чужое всё.
— Да. — Вера Николаевна разлила борщ по тарелкам. — Садись, пока горячий.
Светлана села. Взяла ложку. За окном шумел город, в коридоре стоял криво сервант с пустыми полками, и они ели борщ молча — каждая о своём.
Ключ так и остался лежать на столе. Рядом с тремя чашками. Никто его не убрал.
