— Галь, ну ты бы хоть в зеркало посмотрела, прежде чем к столу садиться.
Виктор произнёс это не зло — вот что обиднее всего. Спокойно, между делом, будто сказал «передай соль». Поставил портфель, не разулся, прошёл на кухню, глянул на тарелку с котлетами и — вот это.
Галина не сразу ответила. Домыла чашку. Поставила на полку.
— Что ты имеешь в виду?
— Ну что имею. — Он сел, потянул котлету. — Ты в этом платье… Галь, ну оно тебе маловато. Честно говорю.
— Мне сорок семь лет, Витя.
— Ну и что? Мама вон в шестьдесят два за собой следит. Ходит, между прочим.
Галина вытерла руки о передник. Медленно. Угол за углом.
— Твоя мама одна живёт. У меня трое детей и дом.
— Оправдания. — Он уже жевал. — Я просто говорю как есть. Люди смотрят, Галь. Мы на корпоратив едем в субботу, ты помнишь? Надень что-нибудь… приличное.
— Это платье приличное.
— Ну-у-у. — Он так протянул это «ну», с такой ленивой гримасой, что Галина почувствовала, как где-то под рёбрами что-то сжалось и остановилось. — Когда ты его купила? В девяносто восьмом?
— В две тысячи девятом.
— Ещё лучше.
Младший, Стёпка, влетел на кухню с криком:
— Мам, там Дашка мой конструктор рассыпала!
— Иди, я приду.
— Мам!
— Иду, сказала.
Стёпка умчался. Виктор жевал, листал телефон. Галина стояла у плиты и смотрела на его затылок. На то, как он ест. Как не поднимает глаз.
— Витя.
— М?
— Ты вообще помнишь, когда я поправилась?
— Ну… после Стёпки, наверное.
— После Стёпки мне зашивали. Полгода я ходила вот так. — Она показала, как ходила — медленно, держась за бок. — Полгода. Ты тогда в командировках был.
— Галь, я не об этом.
— А о чём? О платье?
— О том, что надо следить за собой. — Он наконец поднял глаза. — Это нормально — говорить жене правду. Или ты хочешь, чтобы я молчал и за спиной думал?
— За спиной ты и так думаешь. Я слышала, как ты маме говорил.
Виктор отложил телефон.
— Что слышала?
— Что «Галка совсем себя запустила». Месяц назад. Ты на балконе стоял, думал, я сплю.
Он помолчал секунду.
— Ну и что? Это правда.
Галина сняла передник. Аккуратно повесила на крючок у плиты.
— Котлеты не пересохнут, если накроешь тарелкой.
И вышла.
Виктор посмотрел ей вслед, потом на котлеты. Накрыл тарелкой. Снова взял телефон.
За стеной Стёпка орал на Дашу. Галина разнимала их привычно, на автопилоте — переставила конструктор на верхнюю полку, сказала «оба виноваты», закрыла дверь детской. Зашла в ванную. Закрыла защёлку.
Посмотрела в зеркало.
Смотрела долго.
Потом открыла кран и стала мыть руки — просто чтобы что-то делать.
Антонина Семёновна приехала в пятницу, без предупреждения, с двумя сумками и выражением лица человека, которого давно никто не ждал, но который всё равно приехал — из принципа.
— Галочка! — она расцеловала воздух возле щеки невестки. — Ой, ты что, новое платье купила?
— Нет.
— А-а. — Свекровь прошла на кухню, поставила сумки, огляделась. — Я пирожков привезла. Настоящих, с капустой. А то вы тут, небось, одними котлетами питаетесь.
— Мы нормально питаемся.
— Да я не говорю, что плохо! — Антонина Семёновна уже открывала холодильник. — Просто пирожки — это другое. Витенька с детства любит. Галь, а у тебя кефир прокис, ты знаешь?
— Я знаю. Я им тесто поставила.
— А-а. Ну молодец.
Виктор появился из комнаты радостный, будто вчерашнего разговора не было вовсе.
— Мам! Вот это сюрприз!
— Сынок! — Антонина обняла его, отстранилась, оглядела. — Похудел, что ли?
— Да нет, просто форма.
— Форма! — она одобрительно похлопала его по плечу и скосила глаза на Галину. — Это хорошо — за собой следить.
Галина переставила кефир на другую полку. Закрыла холодильник.
— Антонина Семёновна, вы надолго?
— Ну на выходные! Вы же на корпоратив едете в субботу? Я с детьми побуду. — Свекровь уже развязывала пакет с пирожками. — Галь, ты бы переоделась, кстати. Что-то ты в этом платье…
— Знаю, — сказала Галина. — Уже слышала.
Люда позвонила в субботу утром, когда Галина красила губы — первый раз за три недели.
— Ну как ты там? Едете на этот корпоратив?
— Едем.
— В чём?
— В чёрном. Нашла старое платье. — Галина посмотрела на себя в зеркало. — Сидит нормально.
— Нормально — это как?
— Застегнулось.
Люда помолчала секунду.
— Галь, ты вообще в порядке? Ты последнее время какая-то…
— Никакая. Всё хорошо.
— Ага, «всё хорошо» — это когда трубку берёшь на четвёртый гудок и говоришь как робот. Витька опять что-то сказал?
— Люд, некогда.
— Галина Сергеевна.
— Что?
— Ты самая нормальная баба в нашем квартале. Я тебе это говорю как человек, который видел тебя беременной трижды и не испугался. Надень это платье и иди.
Галина чуть не засмеялась.
— Спасибо, утешила.
— Я серьёзно. Иди.
Корпоратив был в ресторане с претензией — меню на двух языках, официанты в жилетках. Галина сидела рядом с Виктором и улыбалась людям, которых видела раз в год. Виктор был оживлённый, громкий, рассказывал что-то про рыбалку.
Потом к столу подошла Карина — новая сотрудница его отдела. Лет тридцати, в платье, которое, видимо, застёгивалось с третьей попытки.
— Виктор Андреевич! — она наклонилась к нему, что-то зашептала. Он засмеялся.
Галина взяла бокал с водой.
Карина выпрямилась, скользнула взглядом по Галине.
— А это ваша жена? Очень приятно.
— Галина, — сказала Галина.
— Карина. — Улыбка. — Вы такая… домашняя.
Виктор никак не отреагировал. Продолжал смеяться чьей-то шутке.
Галина поставила бокал. Ровно. Без стука.
В туалете она долго смотрела на кран, не включая воду. Потом достала телефон и написала Люде одно слово: «Домашняя».
Люда ответила мгновенно: «Убью обоих. Ты едешь домой?»
Галина написала: «Нет. Досижу.»
Досидела. Улыбалась. Ела горячее.
А когда Виктор в машине сказал — довольный, расслабленный: — Ну вот, хорошо же съездили, правда? — она посмотрела в окно на фонари и ничего не ответила.
Он не заметил.
Антонина Семёновна укладывала детей, когда они вернулись. Виктор сразу прошёл на кухню — греть чай. Галина остановилась в коридоре, не раздеваясь.
Просто стояла.
Пальто, сумка, ключи в руке.
Потом зашла на кухню.
— Витя.
— М? — он уже лез в холодильник. — Мам пирожки оставила, будешь?
— Нет. Витя, я хочу поговорить.
— Давай завтра, Галь, я устал.
— Сейчас.
Что-то в её голосе было не то. Он обернулся.
— Ну? Что случилось?
— Карина сказала, что я домашняя. — Галина положила ключи на стол. — Ты слышал?
— Ну… это комплимент, наверное.
— Ты так думаешь.
— Галь, она просто…
— Ты не вступился. — Она говорила ровно, без крика. — Ты сидел рядом и смеялся. Она сказала «домашняя» вот так — и ты даже не повернулся.
Виктор поставил тарелку с пирожками на стол.
— Я не обязан реагировать на каждое слово каждого человека.
— На каждое — нет. На это — да.
— Галина, ты раздуваешь из мухи…
— Ты неделю назад сказал мне, что я не слежу за собой. За столом. Между котлетами. — Голос не дрогнул. — Ты сказал это как про погоду. Вот так: «Галь, ну ты бы в зеркало посмотрела.»
Виктор открыл рот.
— Я говорил это потому что…
— Потому что что?
Он помолчал. Потёр лоб.
— Потому что мне не всё равно, как ты выглядишь.
— Тебе не всё равно, как я выгляжу рядом с тобой. Это разные вещи, Витя.
— Да одно и то же!
— Нет. — Галина наконец сняла пальто. Повесила на спинку стула. — Когда человеку не всё равно как ты выглядишь — он спрашивает, как ты. Как спина, не болит? Высыпаешься? Может, съездишь куда-нибудь отдохнёшь? А ты мне говоришь про платье. Про зеркало. При детях.
В дверях появилась Антонина Семёновна — в халате, с поджатыми губами.
— Я всё слышу, между прочим.
— Я знаю, — сказала Галина. — Антонина Семёновна, вы помните, как я Стёпку рожала?
Свекровь моргнула.
— Ну… помню.
— Виктор был в Новосибирске. Три недели. Я сама везла Дашу к соседке, сама вызывала такси, сама. — Она говорила без злости, просто перечисляла. — Потом полгода с разрезом. Стёпка не спал до года. Я не спала до года. Потом у Даши ветрянка, потом у Миши — ангина, потом ремонт, который Витя начал и не закончил, и я три месяца жила с детьми на кухне, пока в комнатах сохло. Я поправилась. Да. Вот тут. — Она показала на бока. — Знаете почему? Потому что ела стоя. Что осталось. Когда успевала.
Антонина Семёновна смотрела на неё и молчала.
Виктор тоже молчал.
— Я не прошу медаль, — продолжала Галина. — Я прошу не говорить мне, что я плохо выгляжу. Я прошу, чтобы при чужих людях ты хотя бы… хотя бы повернул голову. Потому что если ты не можешь этого — тогда мне правда надо смотреть в зеркало. И думать. Не о платье.
Виктор сел.
Медленно, как будто ноги не держали.
— Галь…
— Не сейчас. — Она взяла со стола ключи. — Я пойду, проверю детей.
И вышла.
Антонина Семёновна долго смотрела на сына. Потом на пирожки. Потом сказала — тихо, совсем не своим голосом:
— Витенька. Она права.
Виктор не ответил.
Утром Галина встала раньше всех.
Поставила чайник. Достала чашки — три, потом подумала и поставила четвёртую. Антонина Семёновна всё равно проснётся.
Виктор появился в дверях кухни в семь двадцать. Мятый, невыспавшийся. Остановился.
— Галь.
— Садись, чай горячий.
Он сел. Обхватил чашку двумя руками, как Стёпка обычно делает с какао.
— Я думал всю ночь.
— Я знаю. Ты ворочался.
— Ты не спала?
— Спала. Просто слышала.
Он помолчал. За окном уже светало — серо, без особого энтузиазма, по-ноябрьски.
— Я не думал, что это так… что ты так это несёшь. Всё это.
— Ты не спрашивал.
— Не спрашивал, — повторил он. Тихо. — Галь, я… я не знаю, как это исправить. Сразу.
— Сразу не надо. — Она села напротив. — Начни с малого. Не говори мне про зеркало. Это хорошее начало.
Он чуть улыбнулся. Невесело, но честно.
— Договорились.
Стёпка прибежал в семь сорок пять — растрёпанный, в одном носке, с криком:
— Мам, а пирожки ещё есть?!
— Есть. Иди умойся сначала.
— Ма-ам!
— Умойся — и пирожки.
Стёпка умчался. Виктор посмотрел ему вслед.
— Он на тебя похож.
— Все говорят.
— Нет, я имею в виду — характер. Упрямый. Знает, чего хочет.
Галина взяла чашку.
— Это не упрямство. Это когда знаешь себе цену.
Виктор посмотрел на неё. Долго.
Ничего не сказал.
Но когда Стёпка вернулся с двумя вымытыми руками и потребовал пирожок — Виктор сам встал, сам достал тарелку, сам положил.
Галина смотрела на это и пила чай.
Горячий. Свой. В тишине, которая впервые за долгое время не давила.
