— Снимай штаны, чего застыла? Ты прекрасно знала, что тебе за это будет. Безрукая!
Маша в ужасе замерла. Она действительно случайно разбила чашку. Мыла посуду, задумалась и не удержала ее в руках. Мокрая чашка ужом выскользнула и разлетелась с грохотом по кухне мелкими осколками. И тут же в дверях нарисовался вечно хмурый отец.
— Папа, я нечаянно, — проблеяла она.
— Я сказал, снимай.
Семилетняя Маша на негнущихся ногах пошла в комнату. Дрожащими руками стянула шорты и легла. Она знала, что плакать нельзя. Слезы приводили отца в бешенство и он тогда бил еще сильнее.
Раздался свист ремня. Первый удар — терпимо. Второй — сильнее. На третий — она чуть слышно взвизгнула. На четвёртый — закусила губу. На пятый — в глазах потемнело.
— Будешь ещё посуду бить? — спросил он, когда закончил экзекуцию.
— Не буду, — чуть слышно прошептала Маша.
— Не слышу.
— НЕ БУДУ!
— То-то.
Папа бросил ремень на пол, вышел из комнаты. Через минуту из кухни донёсся весёлый голос бабушки:
— Проучил? А то она у тебя совсем от рук отбилась.
— Всё нормально, мать.
Маша натянула шорты. Она привыкла молчать, привыкла терпеть. Никто не замечал, что ее дома бьют. Как-то раз воспитатель в садике спросила, откуда у нее синяк на ноге. Она ответила честно, втайне надеясь, что ее защищат. Только вот на следующий день отец ее избил так, что она с трудом стояла на ногах. И предупредил, что если она будет жаловаться, то он ее убьет. Она с тех пор молчала, никому не доверяя. Потому что все всё знают, только делают вид, что не в курсе…
Малышка вышла в коридор, прошла мимо кухни. Отец сидел за столом, бабушка суетилась рядом. На столе две тарелки с борщом, мелко порезанное сало, лук, две рюмки. На нее никто не посмотрел, и обедать не позвал.
— Чего уши греешь, — не оборачиваясь, зло произнесла бабушка, суетливо разливая что-то по рюмкам. — Чего пришла? Иди отсюда, потом пообедаешь.
Маша ушла в свою комнату. Если залезть под кровать, то можно было обнаружить небольшую выемку в стене за выцветшими обоями. Там она хранила свое единственное сокровище — фотографию мамы. Она ее нашла случайно и берегла как зеницу ока.
— Мам, зачем ты ушла? — прошептала девочка чуть слышно. Все, что она помнила о матери, это ее большие испуганные глаза. И ещё как она нежно гладила по ее щеке и твердила: «Я тебя люблю больше жизни». А потом взяла и сбежала.
Да, это было так. Иногда отец в запале орал, срывая злость на дочери и избивая ее: «Сбежала твоя мать. Чтоб ей пусто было и черви сожрали». И всегда в конце добавлял такую длинную матерную тираду, что понять, с кем и зачем сбежала мама, было довольно просто. Бабушка добавляла: «Ты ей была не нужна. Да кому ты вообще нужна? Обуза».
Она и сама знала, что никому не нужна. В семье ее ненавидели, шпыняли, как бездомного котенка около мусорных баков. Одевали кое-как, кормить иногда забывали. Она не роптала. Значит, это с ней что-то не так. Значит, она плохая. Ее не за что любить.
Время шло. В девять лет Маша перестала просить бабушку о защите. Потому что уже четко поняла, что та мало того, что не защитит, еще и сама сдаст с радостью. Любая провинность — разбитая тарелка, двойка в школе, пятно на скатерти — и бабушка бежала к сыну.
— Петь, а твоя-то опять набедокурила. В дневнике четверка, — злорадно шептала она, крутясь около хмурого сына ужом. — Я ж её просила, сиди, учи, так нет. Вся в мать, такая же глупая, как пробка.
Машу всегда и за все наказывали. Всегда и за все. Иногда, идя домой, она закрывала глаза и мечтала сбежать куда-нибудь подальше. Далеко-далеко, где не будет вечно злого отца с неизменным перегаром, хитрой и злой бабки. Не будет криков, оскорблений, унижений.
Как-то она не выдержала и прямо спросила у бабушки:
— Зачем вы рассказываете отцу все? Могли бы и промолчать.
Пожилая женщина хитро улыбнулась, не прекращая лепить котлеты:
— Зачем? Чтобы я попала к нему под горячую руку? Пока ты есть, я в безопасности. Поняла? Он бьёт тебя, потом меня не трогает. Мне что, жалко тебя? Да ни капли. Сама бы взяла ремень, да руки не хочу марать.
Маша во все глаза смотрела на эту расчётливую, холодную, лживую старуху. Хорошо, что спросила, зато теперь уж точно ни к кому в этой семье любви нет.
Со временем она превратилась в тень. Чуть слышно скользила по комнатам, не поднимая глаз и старалась ничем не вызвать ничей гнев. Отец ее бил реже, ведь она научилась быть незаметной. В в ее душе поселилась ненависть. Холодная как змея и такая же гремучая. Она ненавидела отца, ненавидела бабушку. Но больше всего мать, которая сбежала, оставив ее на растерзание этим чудовищам.
— Будь ты проклята, — шептала Маша, глядя в глаза матери на фотографии. — Будь ты проклята. Хорошо тебе жить без меня? Спокойно, весело? Замуж, наверное, вышла, дети у тебя новые? А что я, отломанный ломоть, ненужная обуза.
По щекам текли злые слезы. Скорее бы вырасти и сбежать отсюда. И потом найти эту и высказать ей все в глаза.
В тот день Маша вернулась из школы, убралась, пообедала и села делать уроки. Обычный день, каких были уже тысячи. Отец вернулся, чем-то погремел, зашёл к ней и отвесил затрещину, как он всегда говорил, для профилактики. Ушел, она продолжила писать. И тут в дверь позвонили. Она пошла открывать.
— Кто там?
— Открывайте, полиция.
Насупившись, она взглянула на отца, который вышел из комнаты, вяло почесывая голое пузо и подтягивая спадающие штаны.
— Открой, чего застыла.
Секунда и в тесном коридоре стало вообще не протолкнуться. Незнакомые люди в форме, кто-то в обычной одежде. Под нос отцу кто-то ткнул каким-то удостоверением, кто-то заорал:
— Мамонтов Петр Иванович? Вы задержаны по подозрению в убийстве Мамонтовой Елены Сергеевны.
Ее отец, которому моментально одели наручники, стал вырываться, как дикий зверь в капкане и орать:
— Какое убийство? Эта …. бросила меня и ребёнка, уехала неизвестно куда.
— Пройдёмте.
Бабушка выбежала из кухни, запричитала, завыла, заголосила:
— Сыночек! Не отдам! Произвол! За что вы так? Я буду жаловаться!
Бабушка бросалась на отца, хватала его за ноги, обнимала. В комнатах проходил какой-то беспорядочный обыск, везде сновали люди. Она же сжалась на диване в комок, ничего не понимая. Потом схватила какого-то мужчину за руку и спросила:
— Мою маму убил папа? Она не сбегала, не бросала меня?
Мужчина посмотрел на нее внимательно. Подумал, но решил, что подростку можно сказать правду:
— Были найдены останки вашей матери. Новый микрорайон строят, вот лес и выкорчевывают. Примите мои соболезнования.
— Но почему папа?
Неизвестно почему, но он ей ответил. Возможно решил, что она достаточно взрослая:
— Его тогда подозревали. Он избивал вашу мать, она хотела от него уйти. Были показания свидетелей, женщина планировала уехать в другой город. Когда она пропала, то он был главным подозреваемым.
— Нет тела, нет дела, — тихонько прошептала она. Не маленькая, сериалы смотрела.
— Да.
Он отвернулся, чтобы уйти, но Маша вцепилась в его руку с какой-то незримой надеждой:
— И что будет дальше?
— Суд, его посадят. Вы останетесь жить с бабушкой.
— Нет, только не это, — прошептала она. — Лучше в детдом.
— Что случилось?
И она рассказала ему все. Про побои, про издевательства, про то, как ненавидела свою мать. Говорила и говорила, впервые в жизни чувствуя, что ее слушают. К ним неслышно подошла бабушка:
— Внученька, не бойся. Я с тобой.
Она отшатнулась от пожилой женщины как от ядовитой змеи:
— Вы знали!
— Что ты, что ты, ничего я не знала. Сын не рассказывал, я и не спрашивала. А она… ну, пропала и пропала. Мне-то что. Так что теперь я с тобой куковать буду.
Маша тихонько заплакала. Никто ей не поможет, никто. Внезапно мужчина, которому она изливала душу, каким-то жестким голосом спросил:
— Вы где прописаны? Квартира принадлежала Мамонтовой Елене Сергеевне. Несовершеннолетняя Мария Петровна будет передана под временную опеку. Покиньте помещение.
Ее бабушка побелела, потом побагровела. Задышала часто, как загнанная лошадь.
— Это… это ошибка. Квартира этой дряни, но она же сдохла. Петя все на себя оформил, все на себя.
— Этим займутся компетентные органы.
Бабушка упала на табурет, как подкошенная. Посмотрела на Машу и вдруг улыбнулась. Нехорошо, приторно, как кошка перед броском.
— Ну и что? А мне куда? На улицу? Я старая, больная, пенсия у меня маленькая. Выгонишь — я умру. Ты этого хочешь?
— Я хочу, чтобы вы ушли.
Глаза впились в нее с какой-то ненавистью. Взгляд прожигал, заставлял почувствовать себя никчёмной букашкой:
— Но я же твоя родная бабушка. Я тебя жалела, я тебя не била. Что люди скажут? Как ты посмотришь в глаза соседям?
— Мне всё равно.
— А ты подумай, — льстиво зашептала старуха. — Одна останешься. Ни отца, ни матери. Детдом — он хуже тюрьмы. А со мной — хоть кто-то родной рядом.
— Я хочу в детский дом, — внезапно осмелев, твердо сказала Маша. — И вам есть где жить, не врите. Вы же свою квартиру сдаете. Вот и уезжайте туда.
В детском доме она прожила до совершеннолетия. Так было достаточно сносно, по крайней мере, не хуже, чем с ее «родными». Правила такие же: молчи, будь тенью, терпи.
В восемнадцать лет вернулась в квартиру. Везде пусто, голые стены, на полу пыль, в углу дохлая муха. Она прошла по комнатам, зашла в свою спальню. Слава богу, кровать на месте. Рыбкой нырнула туда и достала спрятанную фотографию. Она в те страшные дни про нее забыла, а теперь с грустью смотрела на лицо матери:
— Прости меня, мама. Я тебя ненавидела, думала, что ты меня бросила… А ты…
Слезы душили ее, мешая говорить. Как часто мы делаем выводы, совершенно не зная того, что произошло на самом деле. Она плакала из-за украденной жизни, детства. Отец — убийца. Бабушка — соучастница, хоть никто и не смог этого доказать. И ничего еще не окончено, ей предстоит еще так много всего сделать. Здесь жить нельзя, да и в городе оставаться страшно. Не зря ее мама хотела сбежать, да и она, зная отца, прекрасно понимала, что он вернется еще более злым. Поэтому надо бежать как можно дальше, пока есть время…
