Марина стояла посреди кухни и с ненавистью смотрела на эмалированный таз. В нем, плотно прижавшись друг к другу зелеными боками, лежали кабачки. Восемь штук. Толстые, пузатые, с жесткой, как у крокодилов, шкурой. Их привезла мама. Привезла вчера вечером, торжественно водрузила на стол и сказала:
– Мариша, это же витамины! Свойские, с грядки. Сделай оладушки. А то твой Пашка совсем бледный, кормишь его одними полуфабрикатами.
Пашка, законный муж Марины вот уже четыре года, в этот момент сидел в комнате и делал вид, что очень занят изучением графика отключения горячей воды. Спасать жену он не планировал.
– Мам, Паша любит стейки, а не оладушки из травы, – вяло попыталась отбиться Марина, вытирая лоб тыльной стороной руки.
На кухне было жарко, как в бане. Плита работала на полную мощность, потому что мама параллельно решила простерилизовать три банки под огурцы.
– Стейки – это холестерин и рак желудка! – отрезала Валентина Петровна, яростно орудуя поварешкой. – Вот у Люсеньки из третьего подъезда зять, Игорёк, вообще мясо не ест. Занимается йога-практиками, открыл вторую точку по ремонту айфонов. Люся ходит в шелках. А ты всё Пашеньку своего защищаешь. Сколько он сейчас получает? Вот то-то и оно. Ни дачи у вас нормальной, ни машины новой. Всё на этой колымаге дедовской ездите.
Марина вздохнула. Это была любимая песня мамы, исполняемая раз в неделю с обязательным аншлагом. Смысл сводился к одному: Марина вышла замуж не за того, живет не так, и вообще, «у людей зятья как зятья, а у нас – Паша». Паша был системным администратором в тихой конторе, любил компьютерные игры, селедку под шубой и саму Марину. Но для Валентины Петровны отсутствие у зятя строительного бизнеса или хотя бы трехэтажного коттеджа автоматически приравнивало его к категории «неудачник года».
– Мам, мы не хотим дачу. Нам в квартире хорошо, – тихо сказала Марина, пытаясь запихнуть один из овощей в холодильник. Кабачок не влезал. Он словно протестовал против городской жизни.
– Конечно, не хотите! Зачем трудиться, когда можно на диване лежать? Ладно, я поехала, у меня электричка до Вырицы. А ты кабачки переработай! Не смей выбрасывать!
Мама ушла, громко хлопнув дверью и оставив после себя стойкий запах ландышевых духов, три пустые банки и ощущение полного жизненного фиаско.
Марина зашла в комнату. Паша лежал на диване, уткнувшись в телефон. На нем были старые треники с вытянутыми коленями и футболка с надписью «Game Over».
– Слышал? – спросила Марина, садясь на край дивана.
– Слышал, – вздохнул Паша, не отрываясь от экрана. – Игорёк – хороший, я – червь компьютерный. Марин, ну не принимай ты близко к сердцу. У твоей мамы на первом месте «что скажут соседи».
– Да знаю я. Просто обидно. Она так говорит, будто мы в коробке под мостом живем. И вообще, Паш, она права в одном – мы сто лет никуда не выбирались. Давай хоть на выходные снимем какой-нибудь домик у озера? Или к твоим родителям съездим?
– На эти выходные не получится, зай, – Паша наконец отложил телефон и посмотрел на нее виноватыми глазами. – Меня шеф попросил сервак перегрузить и базу обновить. Это суббота и воскресенье. Придется в офисе поторчать. Давай в следующие, а?
Марина почувствовала, как внутри закипает глухое, неприятное раздражение. Опять работа. Опять этот сервер. А она проведет субботу, обнимаясь с мамиными кабачками и слушая по телефону новые отчеты о достижениях загадочного зятя Люсеньки.
Субботнее утро началось отвратительно. Паша ушел рано, буркнув под нос дежурное «целую, буду поздно». Марина послонялась по пустой квартире, попила остывший кофе и поняла: если останется здесь еще хоть на час, то просто сойдет с ума от тоски. За окном сияло июльское солнце, плавился асфальт, и мысль о душной коробке квартиры казалась невыносимой.
И тут Марину осенило. Дача! У Пашиного дяди был полузаброшенный участок под Мгой. Туда никто не ездил уже года три. Дядя жил в другом городе, а ключи от дома лежали в тумбочке в прихожей. Там, конечно, нет джакузи, но зато есть разросшийся старый сад, тишина и возможность полежать с книжкой на раскладушке под яблоней – подальше от мамы с её нравоучениями и Паши с его вечной работой.
Марина быстро кинула в рюкзак шорты, футболку, крем от загара и – черт с ним – один кабачок, чтобы пожарить на костре ради эксперимента.
Через час она уже стояла на платформе, втискиваясь в плотную толпу дачников. Электричка подошла с опозданием, дыша раскаленным железом и ароматом рассады. В вагоне Марину прижали к окну три пожилые женщины с огромными рюкзаками, из которых торчали черенки лопат. Напротив сидел мужчина в майке-алкоголичке и с упоением ел вареные яйца, густо посыпая их крупной солью из спичечной коробки.
– А мой-то, девки, – громко рассказывала одна из женщин, обмахиваясь бесплатной газетой кроссвордов, – купил триммер. Ходит теперь по участку, жужжит, как шмель. Все лопухи сбрил! Соседи завидуют!
Марина закрыла глаза. «Даже здесь, – подумала она. – Даже в электричке все меряются триммерами, зятьями и урожаем». Ей вдруг стало невыносимо жалко себя и свои выходные, которые катились куда-то не туда. Она вспомнила, как Паша обещал починить кран на кухне еще в мае. Кран до сих пор подкапывал, издавая по ночам ритмичные звуки: кап… кап… кап… Прямо как мамин голос в ее голове.
Электричка дернулась, заскрипела тормозами. Вывеска: «Платформа 45-й километр». Марина протиснулась к выходу, едва не получив по голове чьим-то саженцем облепихи, и вывалилась на деревянный настил. Настроение было испорчено окончательно.
До дядиного участка нужно было идти минут двадцать. Марина шла по пыльной грунтовке, пиная мелкие камешки кроссовками. Вокруг пели птицы, за заборами лаяли собаки, где-то стучал топор. Обычная дачная жизнь, в которую она никак не вписывалась.
Она подошла к знакомому деревянному забору. Он покосился, калитка висела на одной петле. Сад встретил ее буйством диких красок: трава поднялась выше колена, а тропинка к дому едва угадывалась. Сам домик – маленький, щитовой, с верандой, выкрашенной когда-то зеленой краской, которая теперь шелушилась, как кожа после загара.
Марина подошла к крыльцу, стараясь не наступить на крапиву. На душе было пусто. Зачем она сюда приехала? Чтобы сидеть в одиночестве?
Она поднялась на три ступеньки. Дверь веранды была приоткрыта. Странно. Дядя всегда запирал ее на огромный навесной замок. Марина присмотрелась – замка не было. На полу у порога лежали… мужские кроссовки. Знакомые такие кроссовки: серые, с порванным шнурком на правом ботинке. Пашины.
Марина замерла. Паша? Но он же на работе. В офисе. Перегружает сервак.
Она тихо, стараясь не скрипеть половицами, зашла на веранду. В доме было тихо. Но вдруг из глубины комнаты, где стоял кожаный диван, донесся отчетливый, заливистый женский смех. А следом – знакомый, хрипловатый баритон ее мужа:
– Ну ты даешь! Да ладно тебе, не преувеличивай. Давай еще по одной?
Марина застыла у приоткрытой двери в комнату, боясь вздохнуть. Мир вокруг нее медленно, но верно рушился.
***
В голове пронеслась тысяча мыслей, одна хуже другой. «Сервер, значит? Работа в выходные? Код авторизации, чтоб его?!» Перед глазами встала картина: Паша, завернутый в простыню, пьет дешевое шампанское с какой-нибудь длинноногой блондинкой из отдела маркетинга по имени Анжела, и они вместе смеются над тем, как легко провели «эту глупую Марину».
Обида и злость навалились разом. Ей захотелось ворваться в комнату, перевернуть стол, запустить в Пашу тем самым кабачком, который сиротливо лежал в ее рюкзаке, и гордо уйти.
Но Марина заставила себя сделать глубокий вдох. Нет. Просто так устроить скандал – слишком банально. Мама всегда говорила: «Главное в любой конфронтации – иметь железные улики и сохранять холодную голову». Правда, мама говорила это по поводу споров со слесарями из ЖЭКа, но метод подходил идеально.
Марина осторожно сделала шаг назад. Деревянная половица под кроссовком предательски пискнула. В комнате на мгновение затихли.
– Слышал? – спросил женский голос.
Голос, кстати, был вовсе не томным и не принадлежал роковой соблазнительнице. Он был каким-то хриплым, прокуренным и подозрительно знакомым.
– Да это птицы на крыше, – благодушно отозвался Паша. – Тут крыша совсем худая, они там гнездятся. Так вот, я ей говорю: «Валентина Петровна, этот роутер еще три года прослужит!», а она мне: «Игорёк Люсин сказал, что это прошлый век!» Представляешь?
Марина замерла на пороге веранды. Они обсуждали её маму? На тайном свидании с любовницей? Это было как минимум странно.
Она аккуратно заглянула в щель между дверью и косяком. Обзор был плохой, виднелся только край стола, покрытого клеенкой в цветочек, две чашки и трехлитровая банка с мутной жидкостью.
– Да твоя теща – это ладно, – вздохнула женщина. – Моя вон вечно меня пилит, всё ей не так.
Марина присмотрелась внимательнее. Спиной к двери сидела гостья. На ней была огромная, явно Пашина фланелевая рубашка в клетку, а на голове – гулька из волос, заколотая обычным карандашом. Никаких шпилек, кружевного белья и аромата секса. Пахло оттуда жареной картошкой и старым домом.
– Ладно, Юлька, не дрейфь. Сейчас картошка дойдет, поднимем тост за свободные выходные, – Паша звякнул вилками. – Моя-то думает, я в душном офисе парюсь. Жалко ее, конечно, но если бы я дома остался – она бы меня запрягла эти проклятые кабачки крутить. Или теща бы приехала с инспекцией. А тут – тишина, птички поют…
Ах вот оно что! «Жалко ее, конечно». «Кабачки крутить».
Внутри Марины страх измены моментально испарился, уступив место чистой, концентрированной ярости. Этот компьютерный гений, этот домашний ленивец мало того, что соврал про работу, так еще и устроил себе курорт на секретной базе! А «Юлька»… Стоп. Какая Юлька?
Марина напрягла память. Юля… Юля… Ну конечно! Юлька – это Пашина двоюродная сестра из Гатчины. Они не виделись года три, потому что та вечно моталась по командировкам, а Паша ленился доехать до родственников. Видимо, у Юльки тоже случился кризис и побег от семейных ценностей.
Марина бесшумно вышла с веранды на крыльцо, обогнула дом и пошла к малиннику, который рос прямо под окном комнаты. Трава здесь была по пояс, крапива больно обжигала лодыжки. Окно было открыто настежь из-за жары. Марина подобралась поближе, спряталась за густым кустом малины и достала из кармана телефон.
В комнате как раз разливали что-то по чашкам.
– Ну, за мужскую и женскую солидарность против домашнего рабства! – провозгласил Паша.
Марина набрала номер мужа.
В комнате заиграла стандартная рингтоновская мелодия. Марина сквозь листву видела, как Паша вздрогнул, едва не пролив содержимое чашки, и торопливо выудил телефон из кармана. На его лице отразился первобытный ужас.
– Мать моя женщина… Маринка звонит, – прошептал он Юле. – Тихо!
Паша провел пальцем по экрану и прижал трубку к уху, моментально изменив голос на устало-изможденный.
– Да, зай? Я слушаю. Тут шумно просто, серверную охлаждают… Как ты?
Марина, стоя в кустах в трех метрах от него, изо всех сил сдерживала хохот. Она сделала голос максимально грустным и жалобным:
– Ой, Пашенька… Мне так плохо без тебя дома. Скучно, душно. Мама опять звонила, кричала, что кабачки пропадут. Я вот думаю – может, мне к тебе в офис приехать? Привезу тебе оладушек, чай в термосе…
– Нет! – почти вскрикнул Паша, округлив глаза. Юля рядом беззвучно затряслась от смеха, зажав рот ладонью. – То есть ни в коем случае, малыш! У нас тут строгий пропускной режим. Безопасность, коммерческая тайна, сам директор ходит злой. Ты сиди дома, отдыхай. Я часам к десяти вечера буду.
– Правда? – протянула Марина. – А мне кажется, ты не в офисе. Мне кажется, ты где-то на природе. Птички у тебя на заднем плане так поют… Чисто по-вырицки. Или по-мгински.
Паша побледнел. Он подошел к окну, чтобы закрыть его и заглушить «птичий компромат», и уставился прямо на куст малины. Марина медленно опустила телефон, раздвинула руками ветки и с самой лучезарной, хищной улыбкой, на которую была способна, посмотрела мужу прямо в глаза.
– Привет, программист, – сказала она. – Как сервер? Не перегрелся?
Паша застыл с телефоном у уха. Лоб его мгновенно покрылся крупными каплями пота, а рот приоткрылся так, что туда могла бы залететь среднестатистическая дачная муха.
***
Немая сцена длилась секунд десять. Паша стоял у окна, прижав мобильник к уху, и напоминал соляной столп, которому только что сообщили, что интернет во всем мире отключили навсегда.
Юля, заметив, что кузен внезапно превратился в памятник самому себе, подошла ближе, заглянула через его плечо в окно и тоже замерла. В руке она держала вилку с наколотым кусочком жареной картошки.
– Маринка? – наконец выдавил Паша, и его голос дал петуха. – А ты… ты как здесь? Ты же должна была… кабачки…
– Кабачки, дорогой мой, штука мобильная, – Марина картинно отряхнула джинсы от налипших листьев, обогнула дом и через пару мгновений вошла на веранду.
Паша встретил её в дверях комнаты. Выглядел он виноватым до крайности: плечи опущены, руки в карманах треников, глаза бегают по углам, выискивая пути к отступлению. Юля за его спиной уже успела сообразить, что к чему, и виновато улыбалась.
– Марин, ну ты только не подумай ничего такого, – затараторил Паша, пятясь назад. – Это Юлька! Моя сестра! Ты же помнишь Юльку?
– Помню, конечно, – Марина прошла в комнату, скинула рюкзак на стул и села на диван, скрестив руки на груди. – Привет, Юль. Отличная рубашка. Паш, а сервер твой, я смотрю, отлично модернизировался. До состояния сковородки с картошкой и трех литров домашнего кваса.
– Да это не квас, это медовуха, – машинально поправила Юля и тут же ойкнула, поймав на себе испепеляющий взгляд брата. – То есть… Марин, прости, это я виновата. Я Пашке в пятницу позвонила, плакалась, что от свекрови выть хочется. Она меня замучила поучениями, как правильно ребенка к горшку приучать и мужа встречать. Пашка и говорит: «А поехали на дядину дачу, там никого нет, тишина, отдохнете друг от друга». Ну мы и…
– И решили сделать из меня идиотку, – отрезала Марина, хотя внутри неё злость уже почти утихла, сменившись странным чувством облегчения. Главное – никакой измены не было. Была обычная, трусливая мужская попытка сбежать от бытового рабства. – Паш, ну почему нельзя было просто сказать? «Марин, я устал, хочу на дачу с сестрой попить медовухи». Я бы, может, с вами поехала!
– Да ты что! – Паша всплеснул руками и наконец сел рядом на диван. – Если бы я так сказал, Валентина Петровна тут же бы узнала. И вместо медовухи мы бы сейчас здесь всей семьей пололи пырей, красили забор и слушали, что Игорёк Люсин уже построил трехэтажный скворечник с автополивом! Марин, я просто хотел два дня не быть «плохим зятем». Хотел побыть просто Пашей, который ничего никому не должен.
Марина посмотрела на мужа. На его несчастное лицо, на порванный шнурок на кроссовке, вспомнила мамино вечное «а вот у людей зятья…» и вдруг поняла, как сильно они его заездили вместе со всей этой семейной бытовухой.
– Ладно, – вздохнула она, чувствуя, как губы сами расплываются в улыбке. – Заговорщики несчастные. Доставайте третью чашку. И картошку грейте, я с этой электричкой проголодалась как волк.
Через полчаса атмосфера в доме разрядилась. Марина сидела за столом, уплетая хрустящую картошку прямо со сковороды, и слушала Юлькины байки про свекровь, которая пыталась лечить простуду прикладыванием капустного листа к затылку.
– …И понимаешь, – хохотала Юля, размахиваясь вилкой, – она мне говорит: «Юлечка, у тебя аура засорилась, поэтому и краны текут!». А то, что там прокладку менять надо, которую её же сын свернул, это никого не волнует!
– О, про краны – это к Паше, – подмигнула Марина. – Он у нас мастер бесконечного ожидания. У нас кран с мая поет колыбельные.
– Эй, я всё починю! – подал голос Паша, прихлебывая медовуху. – Вот прямо в понедельник. Обещаю.
Они просидели так до самого вечера. Солнце медленно опускалось за верхушки сосен, заливая веранду мягким янтарным светом. Было тепло, уютно и удивительно спокойно. Марина поймала себя на мысли, что это были лучшие выходные за последние полгода – без спешки, без чужих ожиданий, без вечного культа успешного успеха.
Но идиллия длилась ровно до тех пор, пока у Марины в кармане не запел телефон. На экране высветилось: «Мама».
Все трое за столом моментально затихли, как школьники, услышавшие шаги директора в коридоре.
– О боже, – прошептала Марина. – Она.
– Не выдавай нас! – беззвучно, одними губами взмолился Паша, складывая руки в молитвенном жесте. – Скажи, что ты дома, спишь!
Марина глубоко вздохнула, включила громкую связь и ответила:
– Да, мамуль?
– Мариночка! – голос Валентины Петровны так гремел из динамика, что птицы за окном, кажется, притихли. – Ты не поверишь! Я сейчас в городе, зашла в торговый центр. И кого я, ты думаешь, вижу в ресторанном дворике?
– Кого? – спросила Марина, предчувствуя недоброе.
– Люсю! Из третьего подъезда! – мамин голос дрожал от с трудом сдерживаемого торжества. – Сидит, плачет, тушью вся размазалась. А рядом её дочка Нинка. Мариша, ты не представляешь, что выяснилось про их великого Игорька! Про этого мастера ремонта и айфонов!
Марина, Паша и Юля переглянулись.
***
Марина поудобнее перехватила телефон, а Паша с Юлей буквально прилипли к динамику, боясь пропустить хоть слово. В комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как на веранде бьется о стекло запоздалая муха.
– Мам, ну не тяни, что там с Игорьком? – поторопила Марина, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал повседневно-скучающе.
– Ой, Мариночка, там такой пассаж, такой конфуз! – Валентина Петровна аж причмокнула от удовольствия. Было слышно, как на заднем плане шумит торговый центр. – Этот их эталонный зять, этот гений бизнеса, который якобы вторую точку по ремонту телефонов открыл… Знаешь, где его Люся поймала? На рынке!
– И что он там делал? Айфоны перепрошивал? – прыснул Паша, но Марина тут же ткнула его кулаком в бок.
– Какое там! – победоносно провозгласила Валентина Петровна. – Он стоял в синем фартуке и торговал… кабачками! По тридцать рублей за килограмм! С лотка! Люся-то думала, он на деловых переговорах с инвесторами, а он у своей матери в деревне весь урожай изъял и поехал партизанить, потому что у него, оказывается, долгов по кредитам – как у дурака махорки! И вся эта их роскошная жизнь, все эти шелка Люсины – обычный пшик в кредит! Нинка ревет, кричит, что подает на развод, потому что вместо Мальдив они теперь всей семьей едут полоть огурцы, чтобы хоть как-то концы с концами свести!
Юля не выдержала и беззвучно уткнулась лицом в Пашину фланелевую рубашку, содрогаясь от подступившего хохота. Паша победно вскинул кулак вверх, беззвучно артикулируя: «Е-е-е-сь!».
– Да ты что, мам… – протянула Марина, едва сдерживая улыбку. – А как же йога?
– Да какая йога, Мариша! Ему теперь только дышать в тряпочку осталось! – Валентина Петровна перевела дух, и в её голосе вдруг прорезались совершенно новые, неожиданно теплые нотки. – Я вот сижу в кафе, смотрю на них и думаю: «Господи, какая же я счастливая женщина».
– Мой-то зять, Пашенька, пускай звезд с неба не хватает, пускай на диване лежит и в свои бирюльки компьютерные играет, зато честный! Сидит сейчас на работе, сервер свой несчастный охлаждает, копеечку в дом несет. Никаких тебе кредитов, никаких кабачков на рынке! Спокойный, надежный парень. Ты ему там, Мариночка, оладушек-то нажарь, заслужил мужик!
Паша от таких слов чуть не прослезился. Его лицо выражало крайнюю степень блаженства и гордости. Из категории «неудачник года» он за одну минуту официально перешел в статус «оплот семьи и здравого смысла».
– Обязательно нажарю, мамуль, – святая ложь далась Марине удивительно легко. – Ладно, я пойду, а то дела по дому.
– Давай, доченька. Пашеньке привет! Целую!
Марина нажала отбой. Секунд пять в комнате стояла тишина, а потом дачный домик буквально содрогнулся от хохота. Они смеялись до слез.
– Нет, вы слышали? – Паша сидел на полу, сияя как начищенный пятак. – «Спокойный, надежный парень». Я официально лучший зять подъезда! Ребята, это надо обмыть. Юлька, неси медовуху!
– Ну уж нет, «лучший зять», – отсмеявшись, Марина поднялась со своего места и подошла к Паше, шутливо дернув его за ухо. – Твой статус надежности теперь нужно подтвердить делом. Раз уж тебя временно канонизировали, завтра мы ни в какой офис не едем.
– А что мы делаем? – насторожился Паша.
– Завтра мы устраиваем здесь отдых с шашлыками. Юля, звони мужу, пускай берет детей и дует сюда. Хватит прятаться по углам и врать. Мы имеем полное право на законный отдых.
– А как же твой сервер? – хитро прищурилась Юля.
– Сервер, – Паша авторитетно поднял палец вверх, – перешел в режим автономного энергосбережения. До понедельника пускай крутится сам. А сейчас – шашлыки! У дяди в сарае где-то был старый мангал.
Марина посмотрела в окно. На дачный поселок опускались тихие, теплые сумерки. Воздух пах травой, соснами и скорой свободой. Впервые за долгое время ей было абсолютно все равно, что скажут соседи, сколько зарабатывают чужие зятья и насколько идеальна чужая жизнь. Настоящая, неидеальная, но такая веселая жизнь была прямо здесь, в этом дачном домике.
***
Воскресное утро на даче началось не с будильника, а с сумасшедшего птичьего щебета и запаха дровяного дыма. Паша, как и обещал, проявил чудеса героизма: откопал в недрах сарая ржавый, но вполне крепкий мангал, натаскал березовых поленьев и теперь с важным видом разводил огонь, напевая под нос что-то из русского рока.
К полудню у покосившейся калитки затормозила старенькая «Лада». Из нее с криками вывалились двое Юлькиных близнецов, а следом выбрался её муж Серега – плотный, добродушный парень с огромным арбузом под мышкой и пакетом замаринованного мяса.
– Партизанам привет! – зычно крикнул Серега, пожимая Паше руку. – Юлька вчера позвонила, говорит: «Бросай всё, у нас тут лагерь повстанцев против тещ и свекровей». Ну я и примчался. Там моя матушка на даче осталась, думает, я поехал запчасти для смесителя искать.
– Смеситель – это святое, – понимающе кивнул Паша. – Я сам кран с мая чиню. Это тонкий психологический процесс, спешки не терпит. Присаживайся к нашему костру.
Марина и Юля расставили на веранде складную мебель. Стол ломился от нехитрой дачной снеди: крупно нарезанные помидоры, лук, пучки укропа прямо с грядки, печеная в золе картошка и, конечно же, тот самый кабачок, который Марина привезла в рюкзаке. Паша торжественно нарезал его кружочками и зажарил на решетке рядом с шашлыком.
– Ну, за честный бизнес без кредитов! – провозгласил Серега, поднимая пластиковый стаканчик с Юлькиной медовухой.
Все дружно чокнулись. Атмосфера была невероятно легкой. Близнецы с визгом носились по заросшему саду, Паша с Серегой увлеченно обсуждали достоинства старых процессоров и рыбалку, а Марина поймала себя на мысли, что ей давно не было так спокойно. Не нужно было никуда бежать, не нужно было соответствовать чьим-то ожиданиям.
Ближе к вечеру, когда мясо было съедено, а арбуз успешно уничтожен, Марине снова позвонила Валентина Петровна. На этот раз заговорщики даже не стали выключать звук – скрывать больше было нечего.
– Мариночка! – голос мамы звучал умиротворенно, как после хорошего сеанса массажа. – Я тут подумала… Что мы всё в городе сидим? На следующей неделе обещают жару. Может, вы с Пашенькой меня на дачу отвезете? К Пашиному дяде. Я там сто лет не была. Посидим, шашлычков пожарим. Я и кабачков еще привезу, у меня вторая партия подошла!
Паша при слове «кабачки» слегка втянул голову в плечи, но Марина лишь улыбнулась, глядя на мужа.
– Приезжай, мам, конечно, – ответила Марина. – Мы тут как раз мангал обновили. Паша у нас, сама знаешь, парень надежный, всё организовал. А кабачки… кабачки привози. Если что, мы их Игореше на рынок сдадим оптом. По тридцать рублей.
На том конце провода Валентина Петровна на секунду зависла, а потом выдала:
– Ой, язвишь всё! Ладно, целую вас там. Пашеньке привет. Пускай сервер свой бережет!
Марина отложила телефон и посмотрела на мужа. Паша сидел на ступеньке крыльца, прижимая к себе пустую тарелку из-под шашлыка, и улыбался.
Вектор токсичной энергии Валентины Петровны был успешно перенаправлен на несчастного Игорька и его кабачковый стартап, а значит, как минимум на месяц в их семье воцарится спокойная жизнь.
