— Я сама решаю, кто у меня по утрам ходит — сын нанял сиделку, не спросив

— Не вставайте. Слышите, как хрустнуло? Я слышала.

Светлана Егоровна лежала на боку у второго подъезда. Правая кисть завернулась внутрь и лежала отдельно от неё самой, как сброшенная рукавица.

— Песку насыпали в одно место, — сказала она. — Под козырёк, где и так не скользко.

— Давайте левую руку.

Женщина в оранжевой куртке подхватила её под локоть и подняла с третьего раза. Пакет с мусором остался на льду.

— На такси езжайте, в травмпункт на Демидова. Там круглосуточно.

— Знаю.

— Пакет я выброшу.

— Вы к кому в подъезд?

— К Клавдии Петровне. Восьмая квартира.

Троллейбусом было бы двадцать восемь минут с пересадкой. Светлана Егоровна вызвала такси, триста двадцать рублей. Водитель на каждой колдобине говорил «извините».

Тринадцатое января, вторник, девять пятнадцать утра. Врач был лет тридцати, с коротко стрижеными ногтями, и говорил ровно, как человек, который за смену произносит это одиннадцать раз.

— Перелом дистального метаэпифиза лучевой кости со смещением. Классика января. Сейчас репозиция под местной анестезией, потом гипсовая лонгета.

— Сколько носить?

— Пять недель. Через десять дней контрольный снимок: бывает, отломок уходит, тогда решаем заново. Пальцами начинайте шевелить сегодня же, все, кроме большого. Рука на косынке, выше локтя. Отёк спадёт — лонгета станет свободной, придёте, подтянем.

— А готовить как?

— Левой.

— Я правой тридцать один год тесто вела.

— Значит, левая у вас нетренированная, но послушная, — сказал врач и взял шприц.

Она смотрела в окно, на очередь машин у светофора, и считала, во сколько сегодня поставили опару, если бы она ещё работала.

Сыну позвонила из коридора, левой, тыкая в экран мимо кнопки.

— Мам, ты чего в такое время?

— Руку сломала. Правую.

Пауза была короткая, деловая.

— Где ты? Демидова? Я сейчас такси оформлю через приложение, тебе платить не надо, водитель сам позвонит.

— Хорошо.

— И переведу пятнадцать. Купи там всё: бинты, мази, что скажут.

— Хорошо.

— Мам, у меня созвон. Вечером наберу.

Он набрал в двадцать два десять и говорил четыре минуты.

Первый вечер левой. Чайник налила до половины, потому что полный не поднять. Хлеб резала, придерживая буханку коленями, — резала ровно, рука, которая тридцать один год чувствовала тесто, чувствовала и нож. Зубную пасту выдавила, поставив тюбик в стакан. Достала из шкафа старый лифчик, застёгивающийся спереди, и подумала, что берегла его зря. Молнию на куртке зацепила крючком от занавески. Мусор вынесла в девять, надев пакет на левую кисть. У бака стояла долго: там лёд не сыпали вообще.

Пятнадцатое января, четверг. На площадке между вторым и третьим этажом она встретила ту, в оранжевом.

— Ой, это вы. Как рука?

— Висит.

— Нина я. К Клавдии Петровне.

— Восьмая квартира. Я в двенадцатой сорок лет.

— Так вы Светлана Егоровна? — Нина переложила сумку на другое плечо. — Она про вас говорит. Что вы хлеб приносили и что у вас сын хороший.

— Сын хороший, — согласилась Светлана Егоровна.

— Я с июля к ней. С десятого. У неё же шейка бедра, её в областной оперировали, эндопротез на четвёртый день поставили, спасибо им. Ходунки есть, до туалета доходит, а дальше сил нет. Я четыре часа: покормить, помыть, перестелить, гимнастика по бумажке из больницы.

— Каждый день?

— Кроме воскресенья. Двадцать четыре выхода в месяц. Тысяча за выход.

— Двадцать четыре тысячи.

— Первого числа приходят, как часы. Роман Сергеевич аккуратный человек. Я ему фотографии отправляю, как она поела. Он внук её?

Светлана Егоровна поправила косынку с гипсом.

— Не внук.

— А кто тогда?

— Сын мой.

Нина взялась за перила. Потом посмотрела на гипс, потом на свою сумку, потом опять на гипс.

— Так он… он и к вам заходит?

— Заходит, — сказала Светлана Егоровна и пошла к себе.

У Клавы пахло валокордином и вчерашним супом. Клавдия Петровна лежала высоко, на трёх подушках; восемьдесят один год, руки в пигментных пятнах, ногти острижены аккуратно — Нина стригла.

— Светка, руку-то где?

— На льду у нашего подъезда.

— Садись. Чаю не налью, извини.

— Сама налью.

Она налила левой, обе чашки, и села на тот стул, где облупился угол и остался бледный след от клея ПВА.

— Вот тут он у меня писал, — сказала Клава. — Аппликации эти ваши, за третий класс. Клей засох, я скребла-скребла.

— Помню.

— Ты приходила в шесть утра со смены, забирала его сонного. Он в валенках на босу ногу шёл, я ругалась.

— Носки он терял.

— Ты мне деньги оставляла. Шестьсот рублей под сахарницу.

— Оставляла.

— А я брала, — сказала Клава. — А то бы ты его не оставляла.

Светлана Егоровна подула на чай, хотя чай был тёплый.

— Ромка заходит?

— Заходит. Лекарства привозит, первого и пятнадцатого. Стоит в дверях, спрашивает, чего надо. Я говорю: сядь. Он сядет на пять минут, а потом телефон.

— Пять минут — это много.

— Это мало, Света.

— Это смотря как считать.

Дома она достала из шкафа коробку из-под югославских сапог. В коробке лежали квитанции и общая тетрадь в клетку, где её рукой, через строчку:

репетитор по математике, 2008 — тридцать два занятия по триста;

телефон, ноябрь 2008 — восемь тысяч девятьсот;

автошкола, лето 2010 — семнадцать восемьсот.

И каждый год, шесть лет подряд, отдельной строкой: «К. П. — 600». Иногда восемьсот.

Отдельным листком, вложенным между страниц: первоначальный взнос, апрель 2016 — триста сорок тысяч. Однушка тридцать один и четыре на Строителях. Однушку они с Алиной три года назад продали, добавили и взяли двухкомнатную на Лежневской, платёж тридцать восемь четыреста до тридцать девятого года.

Она посчитала на обороте квитанции: тридцать один год, в среднем сто семьдесят четыре ночи в год. Пять тысяч триста девяносто четыре. Обвела цифру два раза и убрала тетрадь в коробку.

Семнадцатое января, суббота, двенадцать часов. От Лежневской до Дюковской четыре с половиной километра, четырнадцать минут, если не через Соковский мост. Роман приехал с Алиной, Алина принесла три контейнера: суп, котлеты, брокколи.

— Мам, я всё решил.

— Садись сначала.

— Я договорился с Ниной. Она к тебе будет заходить утром, два часа, с девяти. Готовить, помыть, что там ещё. С понедельника.

— Я её не звала.

— Мама. У меня нет пяти недель. Квартальный отчёт, у Арины садик с восьми, у Алины смены.

— Я вижу.

— Это не разговор, это факт. Я оплачу. Тебе ничего делать не надо, только дверь открыть.

Светлана Егоровна убрала контейнеры в холодильник левой, по одному.

— Отменяй.

— Почему?

— Потому что я пока ещё сама решаю, кто у меня по утрам в квартире ходит.

— То есть тебе лучше мучиться.

— Мне лучше знать заранее, — сказала она. — Заранее — это когда спрашивают. А не когда сообщают.

Роман посмотрел на жену.

— Алин, ну скажи ей.

— Роман сам решит, — сказала Алина в стол.

Потом он вышел на площадку звонить по работе, а Алина осталась мыть чашки.

— Светлана Егоровна, я ему говорила. Говорила: приезжай просто, посиди, ей руку в гипсе даже почесать нечем. А он: это не помощь, это упрёк.

— А вы как думаете?

— Я думаю, он тут сидеть боится, — сказала Алина очень быстро и очень тихо. — Он считать умеет. А сидеть не умеет.

Роман вернулся, застёгивая куртку.

— Мы поехали, у Арины сон.

Девятнадцатого января позвонила Валентина из Кохмы, двоюродная.

— Свет, я по делу. Переезжай ко мне на эти пять недель. У меня дом, я тебя покормлю, спину помою.

— Четырнадцать километров.

— Сорок минут, и всё. Заодно с Настей побудешь, ей до сентября в садик не попасть, а Ленка работу нашла, три смены.

— Насте два?

— Два и восемь.

— У меня одна рука.

— А с ней руками и не надо. Посидишь, поговоришь.

— Валя, — сказала Светлана Егоровна, — вот когда я тебе без рук нужна, ты первая. Ты молодец. Я останусь.

Двадцать первого её поймал у мусоропровода Витя с третьего, пятьдесят восемь лет, куртка в побелке.

— Егоровна, я тебе всё буду делать. Мусор, магазин, лампочки. Пять тысяч в месяц.

— За что пять?

— За заботу.

— Дорого для заботы, дёшево для работы, — сказала она. — Лампочку я сама. У меня стремянка.

— С гипсом на стремянку?

— Значит, посижу в темноте. Сэкономлю.

У почтовых ящиков подошла Люба с пятого.

— Светлан, а правда, что Клавке твой сиделку оплачивает?

— Спроси у него.

— Так ей же от государства положено! Бесплатно должны! А он деньги кидает, двадцать четыре тысячи, люди говорят. Пусть Нина к моей матери ходит, у мамы вообще никого. Я б платила, да откуда мне.

— Ты с Ниной говори, не со мной.

— Так ты ж мать! Ты ему скажи!

— Я ему скажу, — ответила Светлана Егоровна, — что у второго подъезда лёд не сыпан.

Двадцать третьего января — контрольный снимок. Отломок стоял на месте. Лонгету подтянули, врач подержал её пальцы в своих и сказал:

— Шевелите больше. Иначе гипс снимем, а кисть останется деревянная, и разрабатывать её будете не шесть недель, а три месяца.

— У меня стирка стоит.

— Стирка подождёт, кисть нет.

Двадцать шестое января, понедельник. Двадцать три минуты троллейбусом до Шереметевского, потом девять минут пешком. В кабинете сидела Ольга Николаевна, с папками и остывшим чаем.

— Вам нужно надомное обслуживание. Заявление, паспорт, СНИЛС, справка о доходах, медицинские документы. В течение пяти рабочих дней — комиссия, потом составляем индивидуальную программу.

— Мне на пять недель. Гипс снимут — и всё.

— Срок в программе укажем, это не проблема. Только скажу честно: пока оформим и выйдем, у вас половина срока пройдёт.

— А сиделку? Как у соседки?

— Сиделку мы не заменим. У нас социальный работник два-три раза в неделю: продукты, аптека, уборка, оплата коммунальных, сопровождение в поликлинику. Многочасового и круглосуточного ухода в надомной форме нет.

— У меня сын. Мне во дворе сказали, что при сыне не положено.

— Во дворе сказали неверно. Наличие трудоспособных детей — не препятствие. Смотрим на способность к самообслуживанию и на доход. — Ольга Николаевна открыла папку. — В Ивановской области на этот год прожиточный минимум пенсионера — пятнадцать тысяч триста одиннадцать рублей. Бесплатно — если доход ниже полутора этих величин, то есть ниже двадцати двух тысяч девятисот шестидесяти шести рублей пятидесяти копеек. У вас пенсия какая?

— Двадцать шесть четыреста восемьдесят.

— Значит, за плату. Но плата ограничена законом: не больше половины разницы между вашим доходом и этой полуторной величиной. Разница — три тысячи пятьсот тринадцать пятьдесят. Потолок — тысяча семьсот пятьдесят шесть рублей семьдесят пять копеек в месяц. По факту выйдет меньше, по тарифам за конкретные услуги.

Светлана Егоровна достала блокнот и записала левой, крупно и криво: 15 311. 22 966,50. 1 756,75.

— А если человеку восемьдесят один год и шейка бедра? И пенсия девятнадцать восемьсот?

— Тогда бесплатно. Это ваша соседка?

— Восьмая квартира.

— Пусть подаёт. Только предупредите: это не сиделка. Это два раза в неделю.

На Шереметевском было минус одиннадцать. В витрине пекарни на углу, между аптекой и обувной мастерской, стоял поднос с батонами. Надрезы разошлись криво, коркой наружу.

Она зашла.

— У вас батоны перестояли.

Парень за прилавком, лет двадцати восьми, в фартуке поверх худи, поднял глаза.

— Это авторская рецептура.

— Тогда авторская и есть, — сказала она и вышла.

В воскресенье, когда Нины не бывает, она положила листок из блокнота на стол у Клавы.

— Подавай, Клавдия Петровна. Тебе бесплатно.

— И что? Роман тогда Нину уберёт.

— Может, и уберёт.

— И ходить перестанет, — сказала Клава. — Ты головой подумай, Света. Он сюда ходит, потому что платит. Платит — значит, приходит проверить. Уберёт — и не придёт.

Светлана Егоровна сложила листок вчетверо.

— Знаю.

— Так чего мне его суёшь?

— Чтобы ты тоже знала.

Клава убрала листок под сахарницу. Сахарница была та же, с отбитой ручкой.

Первого февраля Роман перевёл пятнадцать тысяч. Третьего — ещё пять, «на такси». Шестого приехал сам, привёз Арину на десять минут: девочка обошла комнату, посмотрела на гипс и спросила, можно ли туда что-нибудь нарисовать. Нарисовала синим фломастером собаку.

— Хорошая, — сказала Светлана Егоровна. — Пусть остаётся.

— Мам, только не мочи, — сказал Роман от двери.

— Я уже поняла за три недели.

Восьмого февраля пришла Нина. Сама, без звонка, в шесть вечера, отработав свои четыре часа в восьмой.

— Светлана Егоровна, я не от него. Я от себя. Голову-то как моете?

— В тазу.

— Пойдёмте, я помою. Пять минут.

— Сколько за выход?

— Да бросьте.

— Нина, сколько?

Нина посмотрела на неё, вытерла руки о куртку.

— Четыреста.

— Раз в неделю, по воскресеньям. Плачу я. Не он.

— Договорились.

Так и вышло: четыре воскресенья, тысяча шестьсот рублей из её пенсии. Нина мыла быстро и молча, как человек, у которого в руках это уже двести раз было. Один раз сказала: «У вас волос густой, как у моей матери», и больше не говорила ничего.

Тридцать пять дней в гипсе она прожила так. Четырнадцать раз вынесла мусор. Шесть раз сходила в магазин у дома — сто двадцать метров, четыре минуты туда, семь обратно, пакет на левой. Два раза в аптеку. Пол мыла шваброй, зажав черенок под мышкой. Спину не мыла, обтиралась. Один раз заплакала — не от руки, а из-за банки огурцов, которую не смогла открыть. Потом открыла: поставила банку в тёплую воду на семь минут, обмотала крышку полотенцем, зажала между коленями, повернула левой. Записала в тетрадь: «7 мин, вода тёплая. Работает».

По воскресеньям сидела у Клавы. Перестелить одной рукой нельзя, поэтому делали вдвоём: Клава тянула простыню за край на себя, Светлана Егоровна подпихивала левой. Получалось криво.

— Нина лучше делает.

— Нина за тысячу.

— А ты за так.

— Я за компанию.

Двенадцатого февраля, вечером, Роман позвонил в восемь.

— Мам, я подумал. Может, к нам? На неделю хотя бы.

— У вас две комнаты и ребёнок.

— Ну на диване.

— Ром. Ты когда у меня последний раз сидел не в куртке?

— Не понял вопроса.

— Вот и я не поняла.

Он помолчал.

— Я деньги перевёл.

— Дошли.

Семнадцатое февраля, вторник, девять двадцать. Гипс сняли. Рука вышла тонкая, жёлто-белая, с чужой сухой кожей. Синяя собака уехала вместе с лонгетой в мусорное ведро. Кисть не сжималась.

— Отёк будет, это нормально. Разработка шесть-восемь недель: мягкий эспандер, вращения, тёплая вода. Тяжести постепенно, первый месяц до пяти килограммов. Мешки по пятьдесят — не раньше чем через полгода.

— По двадцать пять?

— Через три месяца и не каждый день. А вы где работать собираетесь?

— Ещё не решила, — сказала Светлана Егоровна.

Двадцатого февраля, в пятницу, она пришла в пекарню на Шереметевском в семь утра, когда там пахло не витриной, а производством.

— У тебя мука другая пошла. Клейковина слабая. Ты воду не убавил — тесто течёт, и батоны рвутся.

— Вы кто вообще?

— Тестовод. Тридцать один год, хлебозавод на Куконковых. Из них одиннадцать — старшая смены.

— Пенсионерка.

— Шестьдесят, — сказала она. — Руку сломала в январе, левая работала, голова не сломалась.

Он дал ей кусок теста. Она взяла правой — рука слушалась плохо, но пальцы помнили, — растянула на просвет, посмотрела, как расходится.

— Опара молодая, а ты уже в замес. И расстойка у тебя в цеху при двадцати шести, а надо тридцать два и влажность. Тут сквозняк от чёрного входа: корка сохнет раньше, чем поднимется.

— Мы плёнкой накрываем.

— Плёнкой, — повторила она. — Ясно.

— Медкнижка есть?

— Есть. Продлевать в марте.

Взяли на три смены в неделю, с шести до четырнадцати: понедельник, среда, пятница. Две тысячи четыреста за смену, оформление с первого марта, официально, потому что она сказала, что без договора не придёт.

— Мешки я пока не ношу. Врач запретил.

— У нас двадцатипятикилограммовые. Юра носит.

— Пусть Юра и носит. Юре двадцать три.

Первая смена была второго марта. К десяти утра у неё дрожало от кисти до локтя, и она перекладывала лопатку из правой в левую и обратно. Батоны в тот день вышли ровные.

Двадцать восьмого февраля, до этого, она перевела Роману двадцать тысяч одной суммой и написала: «Январь и февраль. Больше не переводи, я отключу автоплатёж».

Он позвонил через девять минут.

— Это что такое?

— Это деньги.

— Мам, ты обиделась?

— Я на работу вышла. С первого марта.

Тишина.

— Куда?

— Пекарня на Шереметевском. Между аптекой и обувной мастерской.

— Тебе шестьдесят лет!

— Шестьдесят один в сентябре.

— У тебя рука после перелома!

— У меня рука после тридцати одного года, — сказала она. — И я тебе не отчитываюсь, Рома. Я тебе сообщаю. Как ты мне про Нину сообщал.

— Это совершенно разные вещи.

— Это одна и та же вещь.

Она хотела добавить, сколько стоит месяц Нины и сколько стоило одно её ночное дежурство в двухтысячном, но в трубке уже начинался квартальный отчёт, и она нажала отбой.

Четырнадцатое марта, суббота, половина двенадцатого. Она сидела у Клавы, отработав пятницу и отоспавшись. На столе лежали яблоки, которые она принесла, и ножик.

Роман пришёл с пакетом из аптеки. Поставил пакет на табурет у двери. Куртку не снял.

— Клавдия Петровна, тут кальций и от давления, на два месяца. И Нине я до июня оплатил.

— Спасибо, Ромочка. Сядь.

Он сел на угол того стула, где след от клея.

— Мам, ты деньги вернула.

— Вернула.

— Зачем?

— У меня свои.

— Сколько ты там получаешь?

— Достаточно, чтобы не считать в чужой тетради.

Он усмехнулся, потому что не понял, и посмотрел на её правую руку. Рука держала яблоко.

— Я, между прочим, тебя не бросал. Я платил. Такси, лекарства, пятнадцать тысяч каждый месяц.