Никогда не думала, что зажатый в руках разводной ключ придает столько уверенности в себе.
Мой Вадим всегда бурчал, заваривая себе чай:
– Валька, у тебя вместо позвоночника ватная палочка. Надавят – согнешься.
Я кивала. А сейчас, стоя в парадной, я чувствовала, как под ребрами колотится что-то колючее.
Мы с Вадимом прожили в нашей двушке всю жизнь. Знали каждый скрип, привыкли к тому, как гудят трубы перед началом отопительного сезона. Сверху жили пенсионеры-преподаватели, их шаркающие шаги мы даже не замечали.
***
Прошлой осенью наверху загремел перфоратор.
Стариков забрали дети, а на их место въехала Тамила. Женщина в годах, с густо выбеленными, сожженными перекисью волосами и привычкой носить на обеих руках гремящие браслеты. Они с лязгом бились о перила всякий раз, когда она спускалась по лестнице.
Первое время мы старались не замечать изменений.
Ну, переезд. Ну, стиральная машина, которая почему-то начинала отжим глубокой ночью. Потолок на кухне при этом мелко вибрировал, а в серванте жалобно звенели наши свадебные рюмки.
Потолок вибрировал, и этот вдалбливающийся стук по новенькому, положенному прямо на бетон ламинату отдавался у меня в висках. Грохот от окна к дивану, с раннего утра до глубокой ночи, меня лично выматывал.
Однажды утром я вышла на площадку с мусорным ведром и едва не наступила в коричневую лужу.
Прямо на моем резиновом коврике стоял белый целлофановый пакет. Сквозь полупрозрачный пластик просвечивали рыбьи кости и картофельные очистки вперемешку с пустыми пивными банками. Из порванного дна на кафель натекла липкая жижа.
Сверху хлопнула дверь, застучали каблуки – Тамила спускалась вниз, на ходу застегивая куртку.
– Тамила… вы тут забыли, кажется, – я кивнула на пакет.
Она остановилась ступенькой выше. Долго, не моргая, разглядывала мой застиранный костюм, потом перевела взгляд на лужу. Браслеты снова лязгнули.
– Ой, да ладно, – она дернула плечом, поправляя сумку. – Уборщица помоет. Или сами тряпкой смахнете, не переломитесь. А мне некогда, у меня запись в салон.
Она прошла мимо, задев меня локтем. Я осталась стоять на месте, глядя на рыбью голову, торчащую из прорехи.
Потом молча вернулась в квартиру, набрала в тазик теплой воды с хлоркой и принялась оттирать площадку. Руки в резиновых перчатках подрагивали, мыльная вода плескалась через край на ботинки.
***
На работе я стала путать коробки, пробила мужчине не ту, благо вовремя заметила ошибку по штрихкоду на мониторе кассы. От недосыпа мысли путались.
Вадим начал храпеть по ночам, а я просто лежала в темноте и слушала, как наверху скрежещут стульями с железными ножками.
В конце месяца была ревизия. Я простояла на ногах смену и еще половину следующей, пересчитывая коробки и сверяя сроки годности. Поясница ныла до желания лечь прямо на кафельный пол.
Дома я только налила чаю, села за кухонный стол…
И тут наверху включили колонку. Низкие частоты ударили в перекрытия, и на клеенке подпрыгнула чайная ложка. У них, судя по топоту и нестройному вою, началось застолье.
За полночь наверху рухнуло что-то тяжелое. С потолка над моей кроватью посыпалась белая пыль, а следом откололся кусок штукатурки и свалился мне на подушку.
Все, терпение у меня лопнуло.
Я поднялась на этаж выше.
Удивительно, но дверь была не заперта. В прихожей натоптано, на коврике валялись чьи-то грязные ботинки. Воняло там просто отвратительно… Тамила вышла в коридор, придерживая растрепанную прическу. За ее спиной маячил лысоватый мужчина. Явно не трезвый.
– Убавьте громкость, – потребовала я. – За полночь уже.
Тамила скривила губы, стирая с подбородка размазанную помаду.
– Праздник у нас, тетя. Иди спи.
Я посмотрела прямо на красное пятно на ее шее.
– Я видела, сколько мешков строительного мусора выносили рабочие осенью. Вы снесли стену между кухней и комнатой. Без разрешения БТИ. Если колонка сейчас не выключится, завтра участковый будет проверять не только шум, но и вашу планировку.
Мужчина за ее спиной обмяк и, отведя глаза, попятился в комнату. Тамила часто заморгала. Потерла шею.
– Ну ты и …., – бросила она, не глядя на меня.
Щелкнула выключателем, басы оборвались. Меня вытолкали на лестницу и захлопнули перед носом дверь.
***
Затишье продлилось до тех пор, пока я не встретила Ульяну. Мы сидели в пекарне возле метро. Ульяна, моя бывшая одноклассница, маниакально рвала на мелкие неровные полоски бумажный пакетик от сахара. Ее ногти были обкусаны почти до мяса, кутикула воспалилась.
– Я продала квартиру, Валь. Отдала риелторам за копейки. Сверху поселился жилец… Сначала музыка. Потом он начал окурки с балкона кидать мне на подоконник.
Ульяна отодвинула чашку.
– Полиция приезжала, протоколы писала, и что? Штраф копеечный. Иван мой с давлением слег, приступ за приступом. Я поняла: не сбежим – так и сляжем там оба. Вот, съехали в пригород. В хрущевку на нижний этаж.
Я смотрела на нее, а видела себя.
И Вадима, который стал каждое утро пить таблетки. Бежать? Искать коробки для переезда, срывать обои, отдавать за бесценок свой дом только потому, что кому-то сверху захотелось жить без правил?
Тамила поняла, что по ночам я могу вызвать наряд. Поэтому она перенесла боевые действия на раннее утро выходного. Чуть свет, когда в воскресенье очень хочется доспать, включалась колонка, опущенная, судя по гулу, прямо на пол над нашей кроватью.
Почти всегда шла программа про гармонистов.
Я поднималась и, накинув халат, шла к ее двери. Стучала кулаком, сбивая костяшки, а она не открывала. Просто делала звук еще громче.
В середине мая к нам приехала Дарья. Дочь была на сносях, отекшие ноги с трудом влезали в широкие домашние тапочки. Живот постоянно тянуло, врач велел лежать при открытой форточке. В субботний вечер Даша уснула рано, свернувшись калачиком на диване.
За полночь наверху врубили шансон.
Да так громко, что стены завибрировали и на полке задрожали корешки книг. Кто-то топал, танцуя, и у нас в коридоре с крючка упал зонтик, с грохотом ударившись о тумбочку.
Я поднялась наверх. Дверь опять была приоткрыта. Тамила ко мне вышла с бокалом в руке. Сильно нетрезвая.
– Выключи! У меня дочь беременная лежит. Ей плохо, ей нервничать нельзя.
Она наклонила голову и, прищурившись, вдруг хрипло, раскатисто засмеялась.
– Беременная! А мне какое дело до твоей пузатой? Надо было думать, от кого рожать и где жить. Плевать я хотела на ваши болячки. Иди отсюда, пока с лестницы не спустили.
Дверь захлопнулась. Я спустилась домой. Дарья сидела на краю дивана, белая как мел, обеими руками держась за низ живота. Вадим дрожащими пальцами набирал скорую, постоянно промахиваясь мимо кнопок. Скорую ждали недолго.
Врач мерил Дарье давление, качая головой. Как только за ними закрылась дверь, я прошла в спальню. Сняла халат, надела плотные джинсы и водолазку. Достала из кладовки тяжелый разводной ключ Вадима. Не для того, чтобы бить – для уверенности.
Я спустилась ниже и позвонила отставнику Глебу Петровичу. Он открыл дверь, и я сразу поняла: злой. Потом мы поднялись к Кириллу и Яне на верхний – у них двойняшки плакали с самого вечера.
Нас набралось полподъезда, и все мы стояли возле щитка на этаже Тамилы. Я не стала стучать к ней в дверь. Подошла, ключом от почтового ящика подцепила хлипкий замок на серой металлической дверце. Нашла черный рычажок автомата с номером ее квартиры. И опустила его вниз.
Шансон захлебнулся на полуслове. В замке заскрежетал ключ, и Тамила выскочила в коридор с мобильником.
– Вы че творите?! – закричала она, но вдруг осеклась.
Мы стояли плотным полукругом. Глеб Петрович молча скрестил руки на груди. Кирилл сжимал кулаки.
– Свет дай, быстро! – выкрикнула она, сорвавшись, и попыталась сделать шаг к щитку, но Глеб Петрович загородил его плечом.
– Слушай меня, – я заговорила медленно, глядя, как мелко трясется экран ее телефона. – Я видела квитанции за коммуналку, которые торчали из твоего почтового ящика. И фамилия там не твоя. А Тимура Лисицына. Я навела справки у председателя ТСЖ. Он тебе не муж и не брат. Он тебе вообще седьмая вода на киселе. Похоже пустил пожить за коммуналку, пока сам на вахте.
Из квартиры высунулись гости, но, увидев Глеба Петровича, бесшумно скрылись в прихожей.
– Ты… ты не лезь, куда не просят, – прошипела она, отступая, пяткой задевая резиновый коврик.
– Я уже влезла, – я переложила тяжелый ключ из руки в руку. – Я разыскала телефон Тимура через председателя нашего ТСЖ. Отправила ему видео, как тут гуляют каждый день, и аудио, как орут по ночам.
Тамила не отвечала.
– Он возвращается в среду. И знаешь, что сказал? Что выкинет твои шмотки с балкона: из-за твоих долгов по квартплате ему заблокировали счета. А до тех пор, если я услышу хоть звук, мы вырвем твои провода с корнем в этом щитке. Поняла?
Она стояла, хватая ртом воздух. Дешевая косметика пятнами проступила на побледневшем лице. Она дернула ручку двери и скрылась в квартире.
***
В ноябре выпал первый мокрый снег. Я стояла на кухне, чистила картошку в раковину. В соседней комнате посапывал в кроватке Егорка — Дарья тогда все-таки родила в срок, хотя после случившегося и пролежала на сохранении почти месяц.
Наверху не раздавалось ни звука. Там теперь жила молодая пара, они, кажется, целыми днями не отходили от своих компьютеров. Тимур приехал спустя пару недель. Тамилу он выставил в первый же вечер. Соседка видела, как она кричала на весь подъезд, тащила по ступенькам свои полосатые баулы челночницы. Ей некуда было ехать. Своего жилья у нее не оказалось, все давно продано за долги.
Сейчас она снимает койку в коммуналке на окраине, фасует овощи в подвале ближайшего супермаркета. Соседка видела ее там – сгорбленная, озлобленная на весь мир баба. Половина подъезда со мной теперь здоровается. С явным уважением. А вот старушки у подъезда замолкают, когда я прохожу мимо лавочки. На днях услышала комментарий о себе:
– Вышвырнула бабу на улицу! Тихая-тихая, а как змея ужалила, по миру пустила…
Я промолчала.
Иногда, засыпая, я вспоминаю, как трясся в темноте экран ее телефона и как она отступала в эту пустую прихожую, понимая, что идти ей некуда.
Что, собственно, плохого я сделала? Я защитила своего ребенка, спасла целый дом. Но все равно порой кошки на душе скребут.
