Всю жизнь Степан Митрофанович ждал сына.
Когда родилась первая — Вера, — он ещё улыбался. Подумаешь, девка. Первый блин комом. Зато здоровая, голосистая, вся в него. Жена Анна лежала в кровати, слабая после родов, и виновато смотрела на мужа.
— Ничего, — сказал он. — Будет и сын.
Через два года родилась Надя. Потом — Люба. Потом — сразу две, Галя и Таня, близняшки. Потом — Катя. Потом — Оля. Потом — Света, последняя. Как отрезало.
Восемь дочерей.
Ни одного сына.
В деревне, где жили Степан и Анна, над такими семьями посмеивались. Беззлобно, но обидно. «Степан, ты чего, бракодел?» — спрашивал сосед Егорыч, вытирая усы после стакана. «Митрофаныч, а может, тебе технологию подсказать?» — подмигивал другой. В бане, когда мужики парились, Степан сидел в углу и молчал. А что скажешь? Девки. И правда — одни девки.
Он никогда не бил жену. Ни разу не упрекнул. Но Анна видела: когда рождалась очередная дочь, он выходил на крыльцо, садился на ступеньку и долго курил, глядя в поле. Молча. И это молчание было хуже любого крика.
— Стёпа, прости, — шептала она.
— За что? — он пожимал плечами. — Дети — они все наши. Какие есть, такие есть.
Но всё равно ждал. До последнего. Пока Анна не сказала: «Всё, Стёпа. Больше не могу. И не хочу. Хватит».
И он понял: не будет сына. Никогда. Фамилия угаснет. Дом некому передать. Некому оставить рубанок, которым его дед ещё работал. Некому показать, как врезать замок, как выставить угол, как связать стропила.
Степан Митрофанович был плотником. Лучшим на весь район. И не то чтобы он ждал именно плотника среди сыновей. Он ждал продолжения. А получилось — тупик.
Дочерей он любил.
Странно, но любил. Несмотря ни на что. Восемь девчонок — это восемь косичек, восемь пар бантов, восемь характеров, восемь судеб. Дом звенел от их голосов. Вечно кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то дрался из-за куклы, кто-то таскал у сестры ленту. Гвалт стоял такой, что соседи затыкали уши.
Степан приходил с работы, садился за стол, и на него налетали со всех сторон: «Пап, а мне!», «Пап, а ей!», «Пап, скажи ей!» Он смеялся, разнимал, мирил, раздавал подзатыльники — не больно, любя.
По вечерам, когда девчонки засыпали, он выходил во двор. Садился на скамейку. Смотрел на свой дом — большой, рубленый, на пять окон по фасаду. Хороший дом. Крепкий. Он сам его ставил, ещё молодым. Помнил каждое бревно, каждый паз, каждую балку. Дом был его гордостью. И его болью. Потому что кому передать?
Анна выходила следом. Садилась рядом. Молчала.
— Вот помру, — говорил он тихо, — дом продадут. Девкам он не нужен. Разъедутся, поди, по городам.
— Не говори так, Стёпа.
— А что правду-то скрывать?
Годы шли. Дочери росли.
Первой выпорхнула Вера — уехала в райцентр, в педагогический. За ней — Надя, в медицинский. Люба — в торговый. Близняшки Галя и Таня — в областной центр, обе в бухгалтерию. Катя — в культпросвет. Оля — на юг, к морю, куда-то в санаторий работать. Младшая, Света, — в техникум, на швею.
Дом опустел.
Сначала это было непривычно. Потом — больно. Потом — привычно. Анна и Степан остались вдвоём. Как в первые годы, до детей. Только тогда они были молодые, а теперь — пожилые, уставшие. Разговоры стали короче. Вечера — длиннее.
Степан всё так же выходил на крыльцо. Садился. Смотрел на дом. Дом старел вместе с ним. Крыша потекла в одном углу. Крыльцо покосилось. Наличники облупились. Степан мог бы подлатать — руки ещё держали. Но зачем? Для кого?
Анна умерла тихо. Во сне. Прилегла после обеда — и не проснулась.
Степан остался один.
После похорон дочери собрались в родительском доме. Впервые за много лет — все восемь, со своими мужьями, с детьми, с внуками. Дом снова наполнился голосами, но теперь это были чужие голоса — не те звонкие девчоночьи, а взрослые, серьёзные, с городскими интонациями.
Сидели за столом. Поминали. Пили чай.
— Пап, — сказала Вера, старшая, — ты как? Может, к нам? У нас комната есть.
— Или к нам, — подхватила Надя. — У нас места много.
— Или давайте по очереди, — предложила Галя. — Полгода у меня, полгода у Тани…
Степан поднял руку. Все замолчали.
— Я отсюда никуда, — сказал тихо. — Здесь мать ваша лежит, за околицей. Здесь мой дом. Я его строил. Здесь и доживу.
— Но как же ты один? Печки топить, воду таскать…
— Я ещё не развалина, — отрезал он. — Руки есть. Голова на месте. Справлюсь.
Дочери переглянулись. Ничего не сказали. Разъехались.
Степан остался один. Топил печь. Таскал воду. Чинил забор. Жил.
Но годы брали своё. В семьдесят три он уже не мог колоть дрова — спина не гнулась. В семьдесят четыре — стал забывать, куда положил ключи. В семьдесят пять — однажды упал на крыльце и пролежал час, пока не увидела соседка.
Пора было что-то решать.
Осенью того же года к дому Степана подъехала фура. Длинная, с прицепом, гружённая лесом. Следом — две иномарки. Из них высыпали дочери. Все восемь. С мужьями. С детьми. С чемоданами и сумками.
Степан вышел на крыльцо. Застыл.
— Вы чего это?
— Дом будем строить, пап, — сказала Вера. — Новый.
— Какой дом? Вы чего удумали?
— А такой. Мы посовещались и решили. Твоя изба уже никуда не годится — вон, стены гниют, углы оседают. Ты в ней ещё пару лет протянешь, а потом — всё. А мы хотим, чтобы ты жил. Долго. По-человечески.
— Денег-то где взяли?
— Скинулись, — сказала Надя. — У каждой понемногу есть. У кого больше, у кого меньше. Но на дом хватит. И мужья помогут.
Степан смотрел на них. На Веру — ей уже пятьдесят, седая, строгая, директор школы. На Надю — заведующая отделением в больнице. На Любу — у неё свой магазин. На Галю и Таню — обе в банке, в очках, деловые. На Катю — в доме культуры работает, всё такая же хохотушка. На Олю — с юга приехала, загорелая, в ярком платке. На Свету — младшую, ей тридцать семь, модная, на каблуках, а ведь когда-то по двору босиком бегала.
Восемь дочерей.
И ни одного сына.
Работу начали на следующий день.
Степан думал — так, поиграются и бросят. Ну какой из баб плотник? Какая из дочерей топор в руках держала? Но он ошибся.
Дочери не собирались сами таскать брёвна. Они организовали всё по-другому. По-современному. По-городскому. Наняли бригаду — шестеро мужиков из райцентра, крепких, умелых. Пригнали технику — кран, бетономешалку. Закупили материалы — брус, доски, утеплитель, металлочерепицу. Вера вела бухгалтерию, записывала каждую копейку. Надя кормила бригаду — готовила на всех в летней кухне. Люба отвечала за материал, ездила на базу, ругалась с поставщиками. Галя и Таня разбирались с бумагами, с документами. Катя и Оля таскали что полегче, помогали по мелочи. Света, младшая, командовала — у неё обнаружился талант прораба, она так орала на мужиков, что те поджимали хвосты.
И Степан смотрел. Стоял в стороне, у старой берёзы, и смотрел.
Как растёт новый дом.
Не изба — дом. Просторный, светлый, на высоком фундаменте. С верандой. С большими окнами. С тёплым туалетом внутри — не надо будет бегать по морозу в будку. С душем. С газовым котлом. С нормальной кухней. Всё, как он когда-то мечтал, но не умел, потому что строил по-старому, по-дедовски.
— Нравится, пап? — спросила Вера.
Степан молчал.
Он смотрел на этот дом и думал. Восемь дочерей. Восемь девчонок, которых он когда-то носил на руках, заплетал косы, провожал в школу. Восемь девчонок, за которых он переживал: «Кому они нужны? Девки — они и есть девки, разлетятся по мужьям, и фамилия сгинет». Восемь дочерей, которым он, не желая того, всю жизнь давал понять: вы — не то. Вы — не сыновья. Вы — ошибка природы.
А они построили ему дом.
Он отвернулся. Отошёл за угол, где никто не видел. Прислонился лбом к старой липе. И заплакал.
Впервые за много лет.
— Пап, ты чего? — Вера нашла его, заглянула в лицо. — Ты плачешь?
— Нет, — соврал он. — Попало что-то в глаз.
— Пап…
— Ладно, плачу, — сказал он. — Дурак я, Вера. Дурак старый.
— Почему?
— Потому что всю жизнь сына ждал. А вы у меня — вот они. Восемь. И каждая — золото. А я, дурень, не понимал.
Вера обняла его. Прижалась к плечу.
— Пап, мы знали. Мы всегда знали. Но ты нас любил. Мы чувствовали. И мы тебя любим. Понял?
— Понял, — сказал он. — Теперь понял.
Дом достроили к концу сентября.
Степан переехал. Первую ночь не спал — ходил по комнатам, трогал стены, открывал краны. Всё работало. Всё было новое. Красивое. Его.
Утром он вышел на крыльцо. Сел на ступеньку. Оглядел деревню. Сосед Егорыч — тот самый, что когда-то называл его бракоделом, — уже не выходил из дома, болел. Сын у Егорыча был. Да толку? Приезжал раз в год, на Пасху, и то на пару часов. А дочери Степана звонили каждый день. Каждая. По очереди.
— Пап, как ты?
— Хорошо. Тепло. Светло. Дом — полная чаша.
— Мы тебе ещё денег на карточку перевели. Купи, что надо.
— Да куда мне? У меня всё есть.
— Ну на гостинцы внукам.
— А внуки когда?
— На выходные приедем. Жди.
И он ждал. Каждые выходные дом наполнялся шумом. Внуки носились по комнатам. Дочери хлопотали на кухне. Мужья их, зятья, помогали по хозяйству — кому дров наколоть, кому забор подлатать. Жизнь кипела.
Однажды вечером Степан сидел на крыльце нового дома. Осень догорала. Берёзы стояли золотые. Тихо падали листья. Он смотрел на закат и думал.
Восемь дочерей.
И ни одного сына.
А сын-то, выходит, и не нужен. Потому что дети — они не бывают «те» и «не те». Они просто твои. Любые. И если ты любишь их — они обязательно вернут. Не сразу. Не вдруг. Но когда придёт срок — вернут сторицей.
В доме зажегся свет. Вера крикнула из кухни:
— Пап, ужинать!
Он встал. Отряхнул колени. Пошёл в дом.
Тёплый. Светлый. Полный дочерей.
Его дом.
