Пожилой мужчина в сером плаще пришёл в общежитие техникума на Преображенке уже третий раз за этот октябрь. Тамара Николаевна взяла у него паспорт, переписала в журнал ровным старым почерком: «Журавлёв Николай Петрович, к Ковалёвой Анастасии, комната двести четыре». Он кивнул, снял серую шапку-ушанку, положил её на стойку вахты, пока ждал, когда Тамара вернёт документ.
Что-то в этом движении – как он снимал шапку, чуть приподняв её за середину, – дёрнулось у Тамары внутри. Как будто старая заноза повернулась под кожей ладони.
– Проходите, – сказала она. – Лифт работает.
Он снова кивнул, забрал паспорт и ушёл по коридору. Тамара смотрела ему в затылок. Волосы коротко стриженные, седые. Плечи чуть опущены, но не согнуты. Шёл он уверенно, хотя и не быстро. Холщовый мешок в левой руке. Что-то стеклянное там позвякивало.
Тамара записала время: девятнадцать ноль пять.
На вахте у неё всё было по порядку. Журнал посетителей, журнал ключей, телефон для связи с комендантом, чайник, баночка заварки, две кружки – одна её, вторая для сменщицы Ирины. В ящике – очки для чтения, аптечка и старая записная книжка в кожаном переплёте, которую она носила с собой с девятнадцати лет. Тамара Николаевна работала здесь тринадцатый год – с тех пор, как ей исполнилось пятьдесят семь, а сыну соседки Ирины понадобилось устроить мать куда-нибудь, где тепло и тихо. Тамара согласилась. Так и сидела – сутки через трое.
Общежитие было на четыре этажа, двести пятьдесят студенток и пять семейных комнат – тех, где матерям-одиночкам с детьми разрешали жить на время учёбы. Двести четвёртая – одна из таких.
В двести четвёртой жила Настя. Двадцать три года, второй курс вечернего техникума, днём – продавщица в магазине на углу. И две её дочки – Соня и Вера, близнецы. Им недавно пошёл второй год. Их отец исчез ещё до рождения. Узнал, что будут двойняшки, ушёл в ту же ночь и больше не объявился.
Настя была внучкой Тамары. Дочерью Елены, которая жила в Подольске с мужем и редко приезжала.
Никто в общежитии про это не знал. Так попросила сама Настя.
– Бабуль, – сказала она тогда, когда подавала документы, – я хочу сама. Понимаешь? Чтоб без поблажек.
Тамара поняла. На вахте её звали Тамарой Николаевной или просто Николаевной. Настю она пропускала как всех – по паспорту, с записью. Поднималась к ней наверх по-соседски, будто по доброте, в свободные часы.
Про гостей Насти ей ничего известно не было. А тут этот – Журавлёв Николай Петрович, пятьдесят третьего года в паспорте, прописан в Рязани.
Он спустился через час с небольшим. Мешок был теперь пустой – сложенный вдвое, под мышкой. Подошёл к стойке.
– До свидания, – сказал он. – А в следующую пятницу можно?
– По регламенту – до двадцати часов, – ответила Тамара. – Журнал гостей всегда заполняйте.
– Я знаю. Спасибо.
Он прикрыл губы тыльной стороной ладони – на секунду, как будто хотел кашлянуть, но передумал. Потом кивнул и вышел. Стеклянная дверь звякнула на холодном доводчике.
Тамара смотрела на эту дверь очень долго.
Жест был знакомый. Не просто знакомый – въевшийся в память, как запах кофе из чужой кухни, который помнишь спустя годы. Она знала этого человека. Где-то знала.
Потом подняла голову к часам и сказала себе: «Глупости, Тома. Старости мерещится».
Записала в журнал: «выход, двадцать часов двадцать три минуты». Закрыла журнал. И на всякий случай ещё раз перечитала его фамилию в журнале. Журавлёв. Журавлёв Николай Петрович.
И как будто что-то треснуло у неё в груди, с тихим таким треском – не больно, но ощутимо.
Она закрыла глаза. Открыла. Налила себе чаю.
– Не выдумывай, Тома, – сказала она вслух.
Но руки немного дрожали, и чай пролился на пальцы.
***
В субботу Тамара после смены поехала домой – у неё была однокомнатная в Черкизово, от остановки семь минут пешком. Поспала. Вечером собрала сумку: банка тушёной картошки с мясом, три яблока, пакет печенья и пара вязаных носочков – белых с голубыми полосочками, одинаковых, чтоб близняшки не ссорились.
Вернулась в общежитие к шести. Поднялась к Насте.
– Бабуль, – засмеялась Настя, открыв дверь. – Я же тебе говорила – не надо каждую неделю.
– Я и не каждую. Я через две.
Настя была маленькая, худая, в двух кофтах одновременно – серой тонкой снизу и вязаной мохеровой сверху. Она так и не отогрелась после родов, сама говорила. Волосы на висках у неё отросли тонкими, как у ребёнка, – после беременности выпадали, теперь лезли обратно, но неравномерно.
Соня увидела Тамару первой и с разбегу уцепилась за юбку.
– Ба! Ба!
Вера сидела на ковре в манежике, смотрела серьёзно своими круглыми серыми глазами – точно как у Лены в её два года, точно как у самой Тамары на старых фотографиях сорок шестого года. Она улыбнулась одним уголком рта и подняла руку, чтобы помахать.
– Привет, мои, – сказала Тамара. – Вот вам носки. Чтоб ножки тёплые. И кто угадает, что у бабы в банке?
– Баба! – закричала Соня. – Буля!
– Картошка. С мясом. Мама разогреет.
Настя ушла на маленькую кухоньку. Тамара села на табурет, сняла туфли. Огляделась.
И взгляд её сразу упал на пол, у манежа.
Там лежали две деревянные лошадки.
Не новые. Видно было, что с ними уже возились – гриву одной зализали, вторая стояла на трёх ногах, четвёртая где-то болталась или её унесли. Но сделаны они были с любовью. Точёные круглые бока, подрезанные копыта, сёдла – настоящие, из куска кожи, прибитого крошечными гвоздиками. У одной лошадки грива была заплетена в косичку и перехвачена кожаным шнурком. У другой – подрезана коротко, торчком.
Тамара почувствовала, как у неё закаменели плечи.
Она знала эту работу. Знала этот способ точить коня, и этот способ подрезать копыта, и эту манеру прибивать седло.
В сорок восьмой квартире на Новокузнецкой, где они жили с восемьдесят первого по восемьдесят четвёртый год, в кладовке у Коли стоял станок. Небольшой, но настоящий, токарный по дереву, с ножной педалью. Коля был столяр в артели при фабрике. Домой приносил заказы – точил балясины и делал шкатулки. А Лене каждый год к дню рождения мастерил игрушку. В два годика Лена получила деревянную лошадку. Точно такую же – с гривой из шнурка.
Той лошадки давно не было. Лена переросла, потом потеряла. Или, может, это Тамара сама её отдала соседским детям, когда муж ушёл, чтоб ничего в доме не напоминало.
– Настя, – сказала Тамара ровным голосом. – Это откуда?
Настя выглянула из кухоньки.
– Лошадки? Дедушка Коля привёз. В июле. Они их таскают везде, ты знаешь. Соня со своей, с которой шнурок, не расстаётся. Даже в кровати с ней спит.
– Какой Коля?
Настя подошла, села рядом, протянула Тамаре кружку чая.
– Бабуль, я тебе не рассказывала, да? Ну, дядя Коля. Он по маминой линии, получается. Папа её. Который ушёл когда-то давно, ты знаешь.
– Нет, – сказала Тамара. – Не знаю. Ты мне расскажи.
Настя замялась.
– Мама нашла его два года назад. Позапрошлой осенью. Он живёт в Рязани. Ну, она знала, что он живой, но не общались. У них между собой сложно было. Мама его разыскала и сама поехала к нему. Они встретились. Потом, когда я забеременела и Женька меня бросил, мама ему рассказала. Он стал нам помогать. Ему уже за семьдесят, один живёт, жена у него померла. Он сказал – я деду хоть где нужен? Так и приезжает. Каждые две недели. Раньше автобусом, а летом сын его, дядя Толя, купил ему билеты на «Ласточку», так он теперь на поезде.
– У него сын есть?
– В Рязани, да. Дядя Толя, его я не видела, но мама видела. Он старше меня года на два. У него семья своя.
Тамара молчала. Смотрела в чай.
– Бабуль, – сказала Настя. – Ты что? Я думала, ты в курсе. Он же ходит уже три месяца, вы там на вахте его записывали же.
– Записывала.
– А ты ему не говорила, что я твоя внучка?
– Нет, Настюх. Я ж ничего не говорила. Ты сама просила.
– Ну да, – Настя нахмурилась. – Я ему тоже не говорила. У меня и фамилия другая. Он думает, я просто Настя, мама – Лена из Подольска. Кто моя бабушка – он вообще не спрашивал.
– А как он выглядит? – тихо спросила Тамара.
– Ну, седой. Сухой такой, высокий. В плаще ходит сером. Он ещё вот так делает.
Настя приподняла правую руку и прикрыла губы тыльной стороной ладони.
– Привычка такая у него. Перед тем как сказать что-нибудь.
Тамара поставила чашку на стол так осторожно, что чай даже не шелохнулся.
– Пойду я, Настюх.
– Ты ж только пришла, бабуль!
– Устала. Ноги что-то.
– Ты нормально?
– Нормально. Правда. Я тебе завтра позвоню.
Тамара обула туфли. Соня схватила её за пальцы – маленькая, тёплая ладошка. Вера из манежа всё смотрела серыми глазами.
– Ба, – сказала Вера очень отчётливо. Это было одно из её слов, которых она знала немного.
– Баба вернётся, – сказала Тамара. – Скоро.
Она вышла. Остановилась в коридоре у подоконника. В окне был виден двор – мокрый асфальт, две берёзы, скамейка. Постояла минут десять, потом спустилась на вахту. Сменщицу Ирину попросила ещё немного подежурить, села в подсобке, открыла старую записную книжку.
На пятнадцатой странице был номер Елены. Тамара водила пальцем по цифрам. Не набирала.
Сорок два года она ждала, что он вернётся и объяснит, почему. Потом перестала ждать. Потом забыла, что ждала. И вот теперь – он ходит к её правнучкам. Делает им лошадок. И Лена знает. Два года знает.
Тамара закрыла книжку и убрала её в ящик.
***
В пятницу он пришёл к семи вечера. Тамара заранее договорилась с Ириной – та согласилась посидеть на вахте до одиннадцати. Сама Тамара сидела в подсобке, дверь в холл оставила приоткрытой.
Когда раздался его голос – «здравствуйте, к Ковалёвой», – Тамара встала, но выходить не стала. Услышала, как Ирина записывает в журнал, как стеклянная дверь лифта закрылась, как лифт поехал. Потом села обратно.
Ждала час пятнадцать.
Он спустился в двадцать пятнадцать. Шёл тихо, видно, девочки уже спали. Тамара вышла в холл.
– Николай Петрович.
Он остановился и повернулся к ней.
В этот момент она увидела, как его глаза сначала расширились, а потом сжались, как будто от боли, которую он уже давно носит и ждал только предлога, чтоб опять её почувствовать.
– Тамара.
– Зайдите, пожалуйста. Поговорим.
В подсобке было тесно – два стула, шкаф с папками, столик. Пахло старой бумагой и пылью. Тамара закрыла дверь и села на свой стул. Николаю показала на второй, с продавленным сиденьем.
Он сел. Снял шапку. Положил её на колени. Руки у него были крепкие, но уже со старческой сухостью кожи. На левой кисти, у основания большого пальца, – белый тонкий след. Тамара его помнила. Это он порезался в восемьдесят первом, когда делал колыбель для Лены. Лена тогда ещё не родилась, сидела у Тамары в животе восьмой месяц.
– Ты давно меня узнала? – спросил Николай.
– Только на неделе. После твоего третьего прихода. А ты?
– Я – сразу. В августе, как в первый раз пришёл. Увидел тебя на вахте, подумал – не может быть. Потом посмотрел, у тебя табличка висит: «Свиридова Т. Н.». Сомнений не осталось. Хотел уйти. Но наверху Настя ждала, подняться надо было.
– Потом мог уйти.
– Мог. Не ушёл.
– Почему?
– Потому что, Тома, я уже немолодой. И сил убегать у меня больше нет.
Тамара сидела прямо. Руки сложила на коленях.
– Где ты был, Николай? – спросила она тихо. – Расскажи.
Он долго молчал, глядя на свою шапку. Потом начал.
– В восемьдесят четвёртом меня посадили. Пять лет общего режима. За хищение в артели. Я не брал. Взял бригадир с двумя подручными – доски, лак, инструменты. На тысячу пятьсот рублей. Большие деньги были тогда, серьёзная статья. Они меня подставили, потому что я был самый младший и у меня уже была условная за драку в восемьдесят первом, помнишь, я тогда в магазине с мужиком сцепился, он к тебе приставал.
– Помню.
– Вот. Дали мне пять. Я из Бутырки писал тебе первые полгода. Три письма написал. Ни одного ответа. Подумал – ты от меня отреклась. Не знал тогда, что твоя мать у тебя жила и забирала почту. Я у тёщи всегда как бельмо на глазу был, она меня терпеть не могла.
– Мама умерла в девяносто третьем, – сказала Тамара. – Я потом в её комоде нашла три нераспечатанных конверта с печатями «Бутырская». Не знала, что с ними делать. Сожгла.
– Ты их не читала?
– Нет. Мне было плохо. Я не смогла. Кинула в огонь.
– Понятно, – сказал Николай. – А я писал в никуда.
Он замолчал. Тамара тоже.
– После зоны, – продолжил он, – меня нигде не брали по специальности. Ушёл на стройки. Тульская область, потом Рязань, потом Нижний. В девяносто девятом приехал в Москву, узнал, что ты уже замужем за Петром Ивановичем. Я его помнил – он у нас в доме соседом был, на пятом этаже.
– Он.
– Я тогда решил – ну и слава богу. Тебе хоть с живым мужиком повезло. Уехал обратно в Рязань. В двухтысячном там сошёлся с Надей. Она меня взяла, как есть, с судимостью, со всем. Родила мне Толю. Пятнадцать лет мы прожили. В пятнадцатом году её не стало, рак. С тех пор я один.
– А Петра не стало в двенадцатом.
– Я знаю. Я узнавал. Был уже тогда старый, думал – поеду к ней, упаду в ноги, скажу: Тома, прости. А потом подумал: зачем я ей? Ей и без меня хорошо. И ещё: я ж её фамилию не знаю теперешнюю, она ж, наверно, по Петру осталась.
– По Петру.
– Вот. А в двадцать четвёртом Лена меня нашла. Через общих знакомых в Рязани. Я сначала не поверил, потом встретились. Она мне всё рассказала. Про тебя – что одна живёшь, на Преображенке вахтёршей. Про Настю, про малышек. Мне до того жить было так, кое-как. А тут – дочь нашлась, внучка, правнучки. Я ожил немного. Попросился помогать. Лена сказала – только маме пока не говори, боюсь её реакции. Я согласился.
– Лена всегда была осторожная, – сказала Тамара. – Она с детства такая. Не торопится.
– У тебя, – тихо сказал Николай, – у тебя хорошая дочь выросла, Тома.
– У меня. Да.
Она встала. Прошла к окну – одно оконце в подсобке, маленькое, с решёткой. За окном была всё та же Преображенка – серый двор, дождь, редкие прохожие под зонтиками.
– Николай, – сказала она, не оборачиваясь. – А ты знаешь, что я все эти годы думала?
– Что?
– Что ты ушёл к другой. Потому что Лена болела, не спала по ночам, кричала. Что ты не выдержал и ушёл. Потому что у меня не было других объяснений. А если бы мне в восемьдесят пятом году сказали – твой муж на зоне, – я б по-другому всё пережила. Стыдно б было, но по-другому. А так я себя винила. Думала – плохая жена была. Недоглядела, недобаюкала. Мать моя это же мне шептала каждый день: «Тамара, ты его упустила, не удержала». И я верила.
Николай молчал. Потом сказал очень тихо:
– Тома.
Она не обернулась.
– Тома, прости.
Наверху, в двести четвёртой, заплакала Соня. Слабо, приглушённо – видно, проснулась и тут же засыпала обратно. Тамара подняла голову к потолку.
– Две правнучки, – сказал Николай. – У нас с тобой, Тома.
– Я знаю.
***
Они просидели в подсобке до десяти. Ирина наверху заглядывала в журнал, перебирала ключи, негромко разговаривала с двумя опоздавшими студентками – те принесли ей в качестве извинения апельсин и пачку печенья.
Николай рассказывал про Толю – что тот инженер-строитель, женат на Светлане, двое детей, Катя и Мишка. Показывал фотографии на старом кнопочном телефоне. Тамара смотрела. Мальчику Мишке было лет семь, на снимке он сидел на коленях у деда. Николай на фото был в той же серой шапке и улыбался неуверенно, как будто не разрешал себе улыбаться в полный рот.
Потом говорила Тамара. Про то, как Лена поступала в институт на библиотечное, не прошла, пошла в педагогический. Как вышла замуж за Серёжу, тихого мужика из Подольска. Как родила Настю в двадцать один год, а больше не смогла – врачи запретили. Как сама Тамара после смерти Петра Ивановича долго не могла себе место найти, вот и устроилась сюда, на вахту.
– Пётр хороший был? – спросил Николай.
– Пётр был тихий. Не сказать что хороший – больше никакой. Но со мной ладил. Мы двадцать лет прожили. Он Лену удочерил, когда ей было семь. Она его отцом не называла, но уважала. На похоронах плакала.
– Ну и слава богу.
– Слава.
Они замолчали. Николай посмотрел на свою шапку, потом на Тамару, потом прикрыл губы тыльной стороной ладони – тем самым жестом – и сказал:
– Тома, я тебе не прошу ничего. Ни прощения, ни чтоб мы вернулись как-то. Мы уже старики, какая нам любовь. Я только Настю хочу видеть и малышек. Если ты не против.
– Я не против, Николай.
– Спасибо тебе.
– Не за что. Ты им дед. Две правнучки у нас, ты правильно сказал.
Он кивнул. В горле у него что-то дёрнулось, но говорить он больше не стал.
Тамара достала записную книжку. Открыла на пятнадцатой странице. Посмотрела на номер. Подняла трубку кнопочного телефона – смартфон ей Настя дарила, но Тамара всё равно пользовалась старой «Нокией».
– Лена, – сказала она, когда та ответила. – Это я.
Лена в трубке долго молчала.
– Мама?
– Я, дочка. Ты где?
– Дома, мам. Ты… с тобой всё в порядке?
– В порядке. Лена, ты была права, что не сказала. Не потому, что я бы осудила. А потому, что мне нужно было самой его увидеть и самой узнать. Я сама узнала. Сегодня мы с ним разговариваем, он у меня на вахте. Приезжай в субботу. Будем пить чай. Все вместе.
Лена тихо заплакала – не всхлипывая, просто дыхание стало прерывистым.
– Мама, он тебе сказал?
– Я сама поняла. По жесту. Он так же ладонь к губам прикладывает, как и тогда, когда тебя в коляске по Новокузнецкой возил.
– Я приеду, мама.
– Приезжай с Серёжей и приезжай к Насте сразу, чтоб малышки вас увидели. Николай в двенадцать будет.
– Хорошо.
Тамара положила трубку. Посмотрела на Николая. Глаза у него были красные, но сухие.
– Ну, – сказала она. – Поезжай, Николай Петрович. Тебе до Казанского ещё добираться.
Он встал. Взял шапку. Но не уходил.
– Тома, – сказал он. – А можно я тебя по имени. Без отчества.
– Можно.
– Тома.
– Поезжай.
Он надел шапку, придержал её рукой – Тамара увидела, как у него дрогнули пальцы. Ничего не сказал. Вышел.
Через стеклянную дверь общежития было видно, как он идёт по двору к троллейбусной остановке. Плечи опущены, но идёт прямо. Ни разу не обернулся. Тамара смотрела ему вслед, пока он не свернул за угол у аптеки.
Она вернулась к Ирине на вахту.
– Ну чего, Тамар? – спросила Ирина. – Живая?
– Живая, Ир.
– Что хоть стряслось? На тебе лица нет.
– Родня, – сказала Тамара. – Родня нашлась, которую я давно мёртвой считала. Всё.
Ирина сморгнула. Не стала расспрашивать.
– Иди домой, – сказала она. – Я досижу. Смену тебе запишу как полную.
– Спасибо, Ир.
Тамара собрала сумку. В кармане сумки нашлись те самые вязаные носочки – белые с голубым, которые она забыла отдать в субботу. Взяла их в руки, покрутила. Много лет назад, только узнав, что беременна, она вязала ползунки из той же самой белой пряжи с голубым. Ждала, конечно, мальчика. А родилась Лена. Ползунки потом пригодились и Лене, потому что в восемьдесят втором году не было особенной разницы, чего мальчикового, чего девочкового, лишь бы тёплое.
Теперь – вот, правнучкам. Двум.
Она сложила носочки обратно в сумку.
В субботу они собрались у Насти в двести четвёртой. Николай приехал на «Ласточке» в одиннадцать, Лена с Серёжей подъехали на машине из Подольска в двенадцать с чем-то. Тамара заранее отпросилась у коменданта, взяла свободный день. На маленькой кухоньке не помещалось столько народу, поэтому сели в комнате, вокруг стола, который Настя вытащила из угла. Соня сразу влезла к Тамаре на колени, Вера, как обычно, сидела в манеже и смотрела серыми глазами. Николай достал из холщового мешка две новые лошадки – поменьше предыдущих, из светлого дерева.
– Это чтоб в кроватку, – сказал он. – Те большие, с ними не поспишь.
Соня тут же потянулась. Вера подумала, улыбнулась, взяла тоже.
Лена сидела рядом с матерью. За весь первый час она Николаю сказала три слова – «здравствуйте, папа» – и больше не смогла. Он её не торопил. Только один раз встал со своего места, подошёл к ней, положил свою большую сухую руку ей на плечо и подержал. Лена заплакала. Потом вытерла глаза. Потом у них кое-как пошёл разговор – про Подольск, про Серёжу, про его мастерскую, где он ремонтирует старую мебель.
– Серёжа тоже столяр? – спросил Николай.
– Ну какой столяр, – махнул Серёжа рукой. – Так, реставрирую помаленьку. Шкафы старые, комоды. Но у меня станочек есть.
– У меня тоже был станочек. В артели.
– Покажете как-нибудь?
– Покажу.
Тамара смотрела на них, на старого Николая, на Лену, на Серёжу, на Настю с близнецами – и ей вспомнилось, как в восемьдесят третьем году она впервые привела Николая к своей матери. Мать тогда морщилась и говорила, что Колька «несерьёзный». И как теперь её матери уже тридцать три года как нет. И как всё могло бы быть по-другому – если бы мать не прятала те три письма с печатями «Бутырская».
Но Тамара не стала говорить об этом вслух. Ушедшие ушли. Осталось только то, что здесь: внучка с двумя кофтами, её близнецы с деревянными лошадками, её дочь, её зять, её бывший муж, который снова в её жизни. Как это назвать, Тамара пока не знала. Может, просто «Николай». Может, «дед наших правнучек». Может, потом, ещё через какое-то время – что-то большее. А может, и нет.
Ей было семьдесят. Торопиться уже не хотелось. Она смотрела, как Соня, сидя у неё на коленях, зажала в кулачке кожаный шнурок, которым была заплетена грива лошадки, а другой рукой тянулась к печенью. Вера в манеже, пожевав краешек новой лошадки, подняла её вверх и сказала серьёзно:
– Ко.
– Конь, Верочка, – сказала Тамара. – Правильно. Это конь.
– Ко, – повторила Вера удовлетворённо и села.
Николай сидел напротив. Он подождал, пока закончит пить чай, и тогда – ровно так же, как тридцать с лишним лет назад, – прикрыл губы тыльной стороной ладони, прежде чем сказать:
– Тома.
– Что, Николай?
– Я рад, что ты меня узнала.
– Я тоже, – сказала Тамара. – Хорошо, что жест у тебя тот же.
– Я его уж давно не замечаю.
– Он у тебя с двадцати пяти лет.
– Откуда знаешь?
– Я помню.
Она прикрыла губы своей ладонью – на долю секунды, просто из старой, с девичьих времён привычки подражать любимому мужчине, – и сама себе улыбнулась этому.
В окне двести четвёртой серая Преображенка перестала быть серой. Дождь кончился. Вечернее солнце косо било по мокрому асфальту, и двор был весь в блестящих лужах, как в маленьких зеркалах. В одном из них, если посмотреть сверху, отражалось небо – уже октябрьское, бледное, но ещё не зимнее.
Тамара посмотрела ещё раз на лошадок, на близнецов, на Николая – и подумала, что, кажется, впервые за много лет ей хочется не вспоминать, а жить дальше.
Она погладила Соню по голове.
– Бабуль, – сказала Настя, – ты чего плачешь?
– А я плачу?
– Плачешь.
– Ну значит, от счастья, Настюх. Бывает.
Настя засмеялась. Николай тоже улыбнулся – осторожно, одним уголком рта, точно как улыбалась Вера.
Правнучкам было две лошадки. И ещё две – маленькие.
