Вера резала оливье ровными, аккуратными кубиками, раскладывая зеленый горошек и соленые огурцы по разным кучкам. Она любила, чтобы всё было симметрично и красиво, а не свалено в одну кашу. В этот момент из прихожей раздался голос Михаила, немного растерянный, будто он сам не до конца верил в то, что сейчас скажет:
— Вера, тут это… Славка звонит, просится в гости на Новый год. Ты как? У них там что-то с женой опять. Анька его, ну ты помнишь, он тебя еще в октябре хотел познакомить, но как-то не срослось. Сейчас она на сносях, уже девятый месяц. Он говорит, что сил нет сидеть с ней в четырех стенах, готов хоть в сугробе ночевать, лишь бы не слушать ее вопли.
Вера отложила нож, вытерла руки о передник, и выглянула в коридор.
— Так пусть едет, какие разговоры. Тем более Аня его всё равно ж не доедет в таком положении, ей рожать со дня на день, а тут через весь город тащиться по гололеду. Так что, накроем и на Славку, у меня всё готово. Ты ему только скажи, чтобы без цветов и без тортов.
Михаил кивнул, пряча глаза. Он то знал, что Аня и в обычном-то состоянии была бабой специфической, а уж беременная, с диким токсикозом превратилась в какого-то цербера и никто из старых друзей к ним уже месяц носа не казал, чтобы не нарваться на истерику.
Они познакомились очень давно, больше двенадцати лет назад, когда Михаил попал в бригаду к Илье, покойному мужу Веры. Они мучались на какой-то аварийной врезке в теплотрассу, стояли по колено в ледяной жиже, орали друг на друга матом, размахивая разводными ключами.
А уже вечером того же дня, чертыхаясь и хохоча над своей тупостью, сидели в общаге, пили спирт «Рояль» и жаловались на начальника участка, на копеечную зарплату.
Именно Илья, громогласный, с вечной улыбкой до ушей, притащил Михаила знакомиться с Верой, устроив какие-то дурацкие посиделки в съемной двушке, где было не продохнуть от сигаретного дыма, а на полу сидел облезлый кот и вылизывал пустую банку от шпрот.
С тех пор и повелось: все праздники, дни рождения, выезды на шашлыки в Чистопольские овраги, ремонты, переезды и даже поминки они проживали вместе, бок о бок.
А когда пять лет назад Ильи не стало — сердце встало мгновенно, прямо в кабине «Газели», забитой трубами, — Михаил первым примчался в больницу, держал на руках бьющуюся в истерике Веру, а потом организовал поминки в столовой автобазы. И продолжал приезжать к вдове покойного друга, проверять, жива ли она вообще, не сошла ли с ума от одиночества.
И теперь, когда Вера уже научилась жить одна, вставать по утрам, идти в свой салон красоты, где она была администратором, улыбаться клиентам, варить себе по вечерам ужин, именно Михаил с его бесконечными друзьями и их семейными драмами оставался той тонкой ниточкой, которая связывала ее с прежней жизнью, где был муж, был смех, были планы.
Сам Михаил женился поздно, года три назад, на тихой девушке. Она тоже дружила с Верой, но на этот Новый год решила навестить своих родителей в деревне. А Миша, как водится, пришел к Вере.
Слава ввалился в квартиру около восьми вечера, красный с мороза, в расстегнутой дубленке, из-под которой торчал мятый воротник рубашки. В руках держал коробку с тортом «Прага», перевязанную бечевкой, и бутылку шампанского, которую тут же, не глядя, сунул Вере. А сам начал стягивать ботинки, прыгая на одной ноге и матерясь на завязавшиеся в узел шнурки:
— Вера, спасибо, что принимаете. Я уже думал взвою, не выдержу, ей-Богу. Анька моя совсем с катушек слетела, устроила мне утром концерт по заявкам.
Он говорил громко, заполняя собой всё пространство небольшой кухни, жестикулировал, задевая локтем подвесной шкафчик с посудой. А Вера слушала его и тихо радовалась, что в доме снова шумно, что есть с кем выпить и поговорить, что не надо включать телевизор для фона.
— Слав, а ты же хотел Веру познакомить со своей Аней, еще в октябре, — Михаил разливал по рюмкам ледяную водку из запотевшего графина, который Вера еще с вечера поставила в холодильник, зная привычки старого друга. — Я помню, ты тогда весь светился: «Вот, женюсь, ребеночка родим, квартира, красота», а сейчас как в прорубь нырнул, весь на нервах. Что у вас стряслось-то опять, в четвертый раз за месяц?
Вера поджала губы, потому что не любила, когда начинали перемывать кости женам за их спиной. Ей всегда казалось, что в любой семье свои тараканы. Но она промолчала, пригубила шампанское и стала подкладывать Славе в тарелку салаты, бутерброды и холодную курицу, которую жарила утром с чесноком.
Слава залпом выпил свою рюмку, крякнул, утер губы рукавом и заговорил, уставившись в угол, где на стене висел отрывной календарь:
— Понимаешь, Миха, она же лежит целыми днями. Врач прописал постельный режим из-за угрозы преждевременных родов. И ей то ли от безделья, то ли от этих гормонов крышу сносит конкретно. Например, в три часа ночи разбудила меня и говорит: «Слава, я знаю, что ты мне изменяешь, я чувствую, у тебя на рубашке духи чужие». А я, блин, в этой рубашке на работу езжу, там у нас в сортире освежитель воздуха «Сирень». Вот тебе и духи! Я ей полчаса объяснял, чуть ли не на коленях ползал, пока она не соизволила поверить. А вчера я пришел домой на полчаса позже, потому что маршрутку ждал, так она мне устроила такой допрос с пристрастием, что я себя чувствовал как серийный убийца на очной ставке. Я, честное слово, боюсь идти домой, каждый раз как на казнь.
Около десяти вечера, когда они уже сидели разомлевшие, сытые, и Слава в четвертый раз пересказывал историю о том, как их бригаду выгнали с объекта за то, что они перепутали стояки холодной и горячей воды и чуть не сварили заживо бабку на двенадцатом этаже, у него зазвонил телефон.
Мелодия была идиотская, какая-то попсовая, из девяностых. Славка, чертыхнувшись, полез в карман джинсов, доставая «Самсунг» с треснувшим поперек экраном, и нажал на кнопку ответа, не глядя на номер.
В трубке что-то заверещало так громко, что Вера отчетливо услышала каждое слово, хотя динамик не был на громкой связи. Голос у Анны был визгливый, поставленный самой природой так, чтобы перекричать любой шум:
— Слава, ты где шляешься, скотина такая? Я тут с пузом одна, меня тошнит, у меня спина отваливается. А ты где-то там водку жрешь с кем попало, ты вообще думаешь обо мне или тебе наплевать?! Я сейчас рожу тебе прямо на этот грязный пол, на этот линолеум драный, который ты уже три месяца не можешь поменять, хотя обещал, клялся, божился, что к рождению сына у нас будет нормальная квартира, а не этот клоповник!
Славка аж взмок, на лбу у него выступила испарина. Он попытался свернуть разговор, зажимая динамик плечом и натягивая свитер, будто собирался немедленно бежать домой:
— Ань, зай, ну ты чего, ну я же предупреждал, я у Веры. Мы с Михой сидим, просто по-дружески. Я через часик буду. Ну хочешь, я тебе малосольных огурчиков привезу, ты же их обожаешь, а? Ань, не кричи, тебе вредно нервничать, ты же помнишь, что врач говорил. Тебе надо лежать и думать о хорошем, о том, как мы назовем пацана, как мы ему коляску купим синюю, с медвежатами, как ты и хотела…
Но она не слушала, она продолжала орать, и в какой-то момент ее голос сорвался на ультразвук, как старая сигнализация, которую никто не может отключить. В кухне, где только что было уютно и тепло, где пахло мандаринами и хвоей от елочной ветки, поставленной в банку, вдруг прозвучала фраза, от которой у Веры всё внутри покрылось ледяной коркой, а Слава, сидевший напротив, просто посерел лицом.
— Знаешь что, дорогой мой муженек, ты пока там у своей драгоценной Верочки прохлаждаешься, я тебе новость забыла рассказать. У меня выкидыш случился. Представляешь, какая жалость? Так что можешь не торопиться, езжай спокойно в морг на Бакинской, забирай своего детеныша, там тебе выдадут по справке. Не забудь паспорт взять, а то без паспорта таких, как ты, даже в морг не пускают!
Она это выплюнула с такой ядовитой, торжествующей интонацией, с таким смакованием каждого слова, что Вера, сидевшая с другой стороны стола, физически ощутила, как у нее пересохло в горле. Ее рука, держащая вилку с наколотым маринованным грибом, сама собой опустилась на скатерть, оставляя масляное пятно. Вера смотрела на Славу, ожидая, что тот сейчас рявкнет в трубку, обложит жену трехэтажным матом, пошлет куда подальше или хотя бы просто нажмет отбой, прекратив этот кошмар.
Но Слава молчал, смотрел на эту злосчастную банку с еловой веткой, на криво повешенную мишуру. Было видно, что он не просто зол, он уничтожен, растоптан, смешан с грязью этими словами.
— Аня, ты… ты чего несешь, ты дура совсем, что ли? Ты в своем уме вообще, или у тебя уже крыша набекрень съехала от этих гормонов? Какой выкидыш, какой морг? Ты же позавчера была у гинеколога, она сказала, что плод здоровый, сердцебиение в норме! — Слава вскочил со стула, опрокинул его, но даже не заметил этого.
В трубке послышался истерический смех, похожий на скрежет ножа по стеклу:
— Я пошутила, дурак ты эдакий. Пошутила я, чтобы ты понял, как мне хреново, как мне страшно одной, пока ты шляешься по бабам, по друзьям, по всем этим суч.кам, которые только и ждут, чтобы развалить нашу семью и увести тебя из дома! И Вера твоя первая в списке!
Вера почувствовала, как к щекам прилила кровь. Не от стыда, нет, стыдиться ей было нечего. Но бешенство пульсировало в висках, требуя выхода, требуя действия, потому что обвинение было настолько гнусным, настолько несправедливым, что даже дышать стало трудно.
Вдова, которая хранит фотографию мужа на комоде и до сих пор иногда, по утрам, по старой привычке наливает две чашки кофе, прежде чем вспомнить, что вторую пить некому, она разлучница и охотница за чужим мужем? Да ей даже думать о других мужиках было противно, не то что засматриваться. И уж точно не на белобрысого Славку, который по возрасту годился ей в младшие братья!
— Слава!
Вера встала и выдернула у него трубку из рук, да так резко, что он даже не успел среагировать, только рот открыл от неожиданности. А она уже поднесла телефон к губам и заговорила, чеканя каждое слово:
— Аня, слушай меня внимательно, я Вера. Та самая, которую ты полощешь почем зря. Мой муж, Илья, умер пять лет назад, и я с тех пор его друзья меня не бросают, ясно тебе? Твой Слава был другом моего покойного мужа, и если ты сейчас же не прекратишь лить грязь, я приеду к тебе домой и лично, с глазу на глаз, объясню, как ведут себя нормальные женщины на девятом месяце. И поверь, это будет очень неприятный разговор. Такие шутки про выкидыши и морги — это уже не шутки, это диагноз, поняла?!
В трубке сразу послышались короткие гудки. Анна бросила трубку.
Вера швырнула телефон на стол, он проехался по клеенке и стукнулся о салатницу, едва не перевернув ее. Михаил едва успел подхватить посудину обеими руками. Слава стоял посреди кухни, опустошенный, жалкий. По его лицу было видно, что он сейчас заплачет, как пацан, которого поймали на вранье и выпороли при всем классе. От этого Вере стало еще гаже, потому что жалость к нему смешивалась с отвращением к той грязи, в которую их обоих окунула Аня, и коктейль получался тошнотворным.
— Вера, прости, ради Бога, прости, — он говорил и не поднимал головы. — Я не знаю, что с ней делать, она с ума сходит, ей реально плохо. Она же каждый день, каждый божий день придумывает новую хрень. И я не могу, не могу больше. Я уже сам боюсь идти домой, потому что не знаю, что меня там ждет…
— А ты дурака включи, — Михаил налил ему полрюмки водки, придвинул поближе тарелку с закуской. — Включи дурака и не реагируй. Ты же мужик, у тебя нервы должны быть как канаты, а ты ведешься на каждую провокацию, как бык на красную тряпку. Она же тебя специально доводит, чтобы ты чувствовал себя виноватым, просил прощения, ползал на коленях, дарил цветы, выполнял все капризы. Это классика, Слава, классика женского абьюза.
— Да не могу я не реагировать, Миха, не могу. Она не чужая тетка, она жена моя, она мать моего будущего сына, она женщина, которую я люблю. Но когда она говорит про морг и про детеныша… А вдруг это правда, вдруг у нее реально что-то случилось, а я тут сижу, ем оливье, и ничего не знаю…
Он сел на прежнее место, подняв опрокинутый стул. Вера заметила, что руки у него трясутся.
— Ладно, Слав, — она нарушила молчание первая. — Давай-ка я тебя покормлю по-человечески, а потом вызовем такси, и ты поедешь домой.
Слава кивнул, соглашаясь, и Вера принялась суетиться вокруг него, подкладывая салаты. И за этой механической работой ей было легче спрятать свою собственную боль, свою обиду, которая всё еще саднила. Слова Ани задели и ее. Задели грубо, несправедливо, как удар плетью по голой спине, и теперь это надо было переварить, перемолоть внутри себя, как мельница перемалывает зерно, чтобы на выходе получилась мука, а не камни.
А наутро, часов в восемь раздался звонок в дверь.
Вера доковыляла до двери, глянула в глазок и обомлела: на лестничной клетке стояла молодая женщина, в расстегнутом пуховике, из-под которого выпирал огромный живот, обтянутый вязаным сарафаном, с красными, заплаканными глазами и телефоном в руке.
Вера открыла дверь, отступив на шаг назад и скрестив руки на груди, чтобы не быть застигнутой врасплох, если эта сумасшедшая вдруг начнет бросаться с кулаками или царапаться. Но женщина, вопреки ожиданиям, не стала кричать. Она просто вошла в квартиру, оставляя на чистом полу грязные следы и выпалила срывающимся голосом:
— Где мой муж? Он у тебя? Отвечай, где он? Дома он не ночевал, телефон отключен. Я уже обзвонилась, всех на уши подняла, даже в полицию заявила, а мне там сказали ждать трое суток. А вдруг он в кювете где-нибудь лежит, пьяный, замерзший, и никто его не найдет, и я останусь одна с ребенком. И это всё из-за тебя, из-за твоих посиделок, из-за твоего дурацкого гостеприимства, потому что если бы не ты, он был бы дома, со мной, и ничего бы этого не случилось!
Вера выслушала этот монолог, не перебивая. Каждая фраза, каждое слово, брошенное ей в лицо, были как пощечина. Она сжала зубы до скрежета, досчитала в уме до десяти, и только потом ответила нарочито спокойно, чтобы контраст между ее спокойствием и Аниной истерикой был максимально очевидным:
— Аня, во-первых, разуйся. Ты наследила. Во-вторых, твой муж уехал от меня вчера в половине двенадцатого ночи на такси. я ему сама вызывала машину через приложение, могу показать маршрут, оплату с карты и имя водителя. Таксист его повез по адресу: улица Верхоянская, дом девять дробь четыре, ваша квартира. Слышишь, ваша, а не моя. Куда он делся потом, когда вышел из такси, я не знаю, и знать не хочу. И не надо на меня орать.
Анна открыла рот, чтобы что-то ответить, но вдруг заплакала по-бабьи, закрывая лицо ладонями.
Вера увидела, что вся ее злость, весь ее яд, все эти гадкие слова про выкидыш и морг были не от ненависти, а от первобытного страха, который сжирал ее изнутри на протяжении всех девяти месяцев беременности. Ее страхи перемешались в ее голове в ядерный коктейль, который она выплескивала на окружающих, не умея справиться с ним самостоятельно.
И тогда Вера, забыв про все обиды, которые копились в ней со вчерашнего вечера, подошла к этой женщине, взяла ее за трясущиеся руки и сказала то, что, наверное, должна была сказать ей мать:
— Слушай меня, Аня, слушай внимательно и не перебивай. Твой муж жив, здоров. Скорее всего, он сейчас сидит где-то и ждет, когда ты успокоишься, потому что возвращаться в эпицентр ядерного взрыва ему страшно. Он мужик простой, работящий, он не умеет рефлексировать и ходить к психотерапевту. Он умеет варить трубы, крутить гайки и зарабатывать деньги, а с женскими истериками он справляться не обучен, понимаешь? И то, что ты вчера устроила при мне и при Михаиле, не просто скандал. Это нож в спину, это ведро помоев, вылитое на голову ему и мне. А Слава хороший парень, и ребенок ваш заслуживает расти с отцом, а не в разваленной семье!
Анна перестала плакать и подняла на Веру распухшие, но уже не злые глаза, и прошептала:
— Я не хотела… честное слово, не хотела… оно само вырвалось, про морг… я потом сидела всю ночь, смотрела на телефон и думала: какая же я тварь, какая же я последняя тварь, зачем я это сказала, зачем я это сделала, и он теперь никогда меня не простит, да?
Вера не ответила на этот риторический вопрос, потому что не была уверена в ответе. Да и не имела права давать такие гарантии. Вместо этого она отвела Аню на кухню, усадила за стол и налила ей чашку горячего чая с мятой. А сама тем временем достала свой телефон и набрала номер Михаила, который, скорее всего, знал, где сейчас находится общий друг, если только тот не ушел в полный отрыв и не отключил все средства связи.
— Миша, привет, не спишь? Слушай, тут такое дело, Славка пропал, не у тебя? Ага… ага… понятно… так я и думала… ладно, спасибо, скажи ему, пусть жене позвонит. Она у меня тут сидит на кухне, чуть скорую не вызвала… да, я серьезно… всё, давай, на связи.
Она положила трубку и повернулась к Анне, которая грела озябшие пальцы о горячую чашку и смотрела на Веру с надеждой, как смотрит собака, которую бросили на трассе:
— Он у Мишки, спит на диване. Сейчас Миша его растолкает и привезет домой, так что допивай чай, умывайся холодной водой, чтобы снять отеки с лица, и дуй ждать мужа и думать над тем, что ты ему скажешь, когда он переступит порог. Просто «прости, я была неправа» тут не прокатит, тут нужны слова посерьезнее.
Анна кивнула, сделала глоток чаю и вдруг, совершенно неожиданно, усмехнулась:
— Я ему скажу, что готова сходить к психологу. Мне еще в женской консультации рекомендовали, когда я там на медсестру чуть не кинулась. Но я тогда отмахнулась, решила. что сама справлюсь. А теперь, кажется, не справляюсь. Так что скажу ему это первым делом. И тебе скажу — прости меня, Вера, за ту гадость, что я про тебя несла. Я просто… я просто устала и боюсь, а Славка, он же как ребенок. Ему бы только смеяться и работать, он не понимает, что роды это страшно, больно, я могу умереть, ребенок может умереть. Вся наша жизнь может рухнуть в один момент, как это было у тебя, и я этого дико боюсь.
Через час Анна ушла. Уже умытая, причесанная, застегнутая на все пуговицы, и даже улыбнулась на прощание, пообещав позвонить вечером и сообщить, как прошел разговор с мужем.
Вера, оставшись одна в притихшей квартире, подошла к комоду, взяла в руки фотографию Ильи в деревянной рамке. Едва слышно пробормотала, обращаясь к его смеющимся глазам на снимке:
— Ну что, Илюш, видел этот цирк? Вот так и живем, как умеем. А ты, наверное, там, наверху, смеешься надо мной, да? Дескать, Вера, нашла себе развлечение на старости лет — семейный психолог для всей твоей бывшей бригады. Ну, ты бы тоже не отказался, я же тебя знаю.
Она поставила фотографию на место, поправила рамку, чтобы стояла ровно. Подумала о том, что к вечеру надо будет обязательно набрать Славу и позвать их с Аней на следующие выходные.
Если Аня смогла извиниться, а она, Вера, смогла ее выслушать и простить, значит, жизнь продолжается. И в ней еще есть место для простых человеческих отношений, замешанных на общей памяти, на боли и на надежде, что всё когда-нибудь наладится.
