Люся считала креветки в салате. Двадцать одна штука, а упаковка в «Пятёрочке» на прошлой неделе стоила тысячу двести. Значит, только в этой салатнице — полторы. У неё самой на еду уходило две в неделю.
Она поймала себя на этом и разозлилась. Ну вот зачем? Пришла к подруге на день рождения — сиди и радуйся. Ешь, пока дают.
— Девочки, ну что вы как не родные, — Алла разлила по бокалам просекко и села, поправив на плечах кашемировую кофту цвета топлёного молока. Из тех, мимо которых Люся в торговом центре проходила быстрым шагом, чтобы не расстраиваться. — Галь, попробуй рыбу, я сама маринад делала.
— Аллочка, у тебя всегда как в ресторане, — вздохнула Галя. — А я на дачу приезжаю — у меня огурцы да котлеты.
— Потому что ты, Галя, тратишь на этот свой дачный сарай всё, что есть, и ещё немножко сверху, — миролюбиво сказала Алла.
Люся посмотрела на стены. Здесь два года назад делали ремонт, и Алла тогда подробно объясняла, как выбирала плитку: «керамогранит, девочки, не экономьте на керамограните». Люся слушала и думала про свой линолеум в съёмной однушке в Кузьминках, который помнит, наверное, Олимпиаду-80. Хозяйка Нина Петровна каждый раз говорила: «Люсенька, ну а зачем менять, он же целый».
— Кстати. — Алла поставила бокал и оживилась, будто вспомнила что-то приятное. — Я тут думала на днях. Вот для меня нормальный взрослый человек — это тот, у кого всегда есть за душой тысяч триста. Ну просто есть. Лежат на вкладе, и на них нет никаких целей.
— Триста? — Галя чуть не поперхнулась. — Аллочка, у меня триста на кухню уйдут.
— Я не про кухню. Я про то, что должна быть подушка. Чтобы ты утром просыпалась и знала: если завтра всё рухнет, я полгода протяну и не завою. И чтобы она потихоньку пополнялась. А к пятидесяти у нормального человека уже несколько миллионов.
Сказала так спокойно, как говорят «должны быть зубы».
Люся положила вилку.
— Алла. А если нет?
— Что значит — нет?
— У меня нет.
Стало тихо. Галя торопливо потянулась к салату.
— Люсь, я не про тебя.
— А про кого? Нас тут трое.
— Я в принципе говорю. Мне странно видеть людей, у которых в сорок, в пятьдесят нет за душой даже ста тысяч. Живут от зарплаты до зарплаты, зуб выпал — катастрофа. Ну это же дичь. Так не должно быть.
— А как должно?
— А вот как у меня. — И Люся вдруг поняла, что подруга совершенно не слышит, как это звучит. — Я тоже от зарплаты до зарплаты жила. В восемнадцать, в двадцать два. Помнишь, я в кооперативе на Каланчёвке сидела за копейки? Я тогда рвала и метала. Работу четыре раза меняла, курсы бухгалтерские, потом ИП, потом клиенты пошли. Никто мне ничего не подарил.
— Никто, — согласилась Люся.
— Ты чего сразу с таким лицом?
— С каким?
— Вот с таким. Я тебе добра желаю. Я просто говорю: бедно живут в основном те, кто ленится думать. Не хочет считать. Ну ладно, «тупые и ленивые» — грубо, не буду так говорить. Но кто не хочет напрягаться — да.
— Ага, — сказала Люся.
— Да у меня даже тётя Рая! — Алла подняла палец. Это был её козырь, туз, который она выкладывала последние лет пять при любых обстоятельствах. — Простая уборщица! Всю жизнь полы мыла в бизнес-центре на Автозаводской. И собрала пять миллионов. Пятнадцать лет на двух работах: на одну зарплату жила, вторую откладывала. Ни разу в жизни кредит не взяла. И сидит теперь в свои семьдесят четыре — кум королю.
— Пять — это много, — уважительно сказала Галя.
Люся смотрела на подругу и думала про то, что у Аллы двушка в Медведково от матери и однушка в Отрадном от бабушки, и эту однушку она сдаёт за пятьдесят пять тысяч. Ровно столько Люся каждое второе число отдаёт Нине Петровне и потом полмесяца ходит, экономя на всём.
Сказать? Не сказать?
— Аллочка, а помидоры откуда такие красные? — спросила Галя.
— С рынка. Люсь, ты обиделась?
— Нет. С днём рождения тебя.
Домой она ехала на автобусе, потом в метро, потом опять на автобусе и всю дорогу разговаривала с Аллой в голове. В голове получалось гораздо лучше, чем за столом.
«Ты, Аллочка, за жильё ни дня в жизни не платила. Ты в двадцать три вошла в бабушкину однушку и жила там как королева. А я в двадцать три с Толиком по комнатам мотались, у меня Катька до школы четыре адреса сменила. Ты копила, а я платила чужим людям за то, чтобы у ребёнка была кровать. И мать твоя, Аллочка, умерла в шестьдесят два за три дня — это горе, я вместе с тобой плакала. А моя лежала шесть лет. Шесть. Памперсы, сиделка через день, потому что на каждый день денег не было. И где в это время должна была лежать моя подушка? Под мамой она лежала. Вся».
Она открыла дверь. В прихожей пахло чужим — чужой квартирой, старым лаком, стенами, которые ей не принадлежат.
На телефоне висело сообщение: «Люсенька, с нового года будет 58, простите, дорогая, коммуналка выросла».
Люся села на табуретку, не разуваясь, и минут пять смотрела на носки своих сапог.
Ей было пятьдесят два. На карте лежало четыре тысячи восемьсот, зарплата двадцатого, и она совершенно честно не знала, что стала бы делать, если бы завтра сломался холодильник.
Может, Алла и права.
Вот это было самое обидное — что в чём-то, может, и права.
Потому что Люся вспоминала и находила. Куртку за шестнадцать тысяч — купила, потому что три зимы ходила в старой, а потом посмотрела на себя в раздевалке клиники и заплакала. Одну единственную Турцию за всю жизнь, семь дней. Восемьдесят тысяч Катьке на свадьбу, хотя Катькин Стас говорил: «Людмила Сергеевна, не надо». Двести тысяч брату Сашке, когда у Сашки не пошёл автосервис в гаражах, — Сашка божился, Сашка плакал, Сашка вернул сорок, а потом уехал в Краснодар и оттуда поздравлял её с Восьмым марта.
Вот они, её миллионы. Все по местам разложены.
Алла позвонила через два дня.
— Ты обиделась. Я по голосу слышу.
— Не обиделась.
— Слушай, а давай я тебе бюджет составлю? Я серьёзно, я двадцать лет чужие деньги считаю. Дашь траты за три месяца — покажу, где дыры. У всех есть дыры, Люсь. Ты сама ахнешь.
— Алла.
— Что?
— У меня нет дыр. У меня аренда пятьдесят пять и зарплата пятьдесят восемь. Хочешь бюджет? Вот он.
— А подработка?
— Подработка — два офиса по субботам, двенадцать тысяч. На них я и живу. И на них же я весь прошлый год выплачивала рассрочку за два импланта.
— Ну вот! — обрадовалась Алла. — Вот об этом я и говорю! Была бы подушка — не пришлось бы в рассрочку!
Люся нажала кнопку и положила трубку. Первый раз за тридцать три года — с тех пор, как они познакомились в девяносто третьем в очереди за куриными окорочками и по очереди держали друг другу место.
Потом стало стыдно, и она написала: «Извини, пациент пришёл».
Алла ответила: «Я тебя люблю, дурочка».
Зима шла как всегда. В феврале сломалась не холодильник, а стиральная машина, и Люся полтора месяца стирала руками в тазу, а Катьке говорила: «Да ерунда, по мелочи». В марте в клинике сменился управляющий, молодой мальчик Даниил, и на первом же собрании сказал: «Коллеги, нам нужно поднимать средний чек». Люся поняла, что теперь её будут учить продавать людям то, что им не очень нужно, и что она будет это делать, потому что ей пятьдесят три и в другое место её не возьмут.
А в апреле, в половине двенадцатого ночи, зазвонил телефон.
— Люся, — сказала Алла. Такого голоса Люся не слышала у неё никогда. Ни на похоронах матери, ни когда Артёма забирали в армию.
— Что?
— Меня развели.
— Кто? Ты где?
— Дома. Люсь, я четыре миллиона шестьсот отдала мошенникам.
Люся стояла в прихожей в халате, и в первую секунду в груди дёрнулось что-то мелкое и мерзкое: ага. Одна секунда. Потом это прошло, осталась только чужая беда.
— Никуда не уходи. Я еду.
— Ночь же.
— Я на такси.
Такси стоило девятьсот тридцать. Вызвала не думая.
Алла сидела на той самой кухне, где были креветки. В старом халате, без косметики, и лицо у неё было серое. Люся впервые увидела, что подруге пятьдесят четыре, а не «сорок пять, максимум».
— Рассказывай.
— Да что рассказывать. Я же умная. Я же всех учила.
— По порядку.
Позвонили будто из банка. Женский голос, вежливый, с усталой рабочей интонацией: у вас попытка оформления кредита в отделении на Профсоюзной, вы подавали заявку? Нет. Понятно, я так и думала, соединяю со специалистом.
Потом был мужчина. Немолодой, говорил медленно, как человек, который правда каждый день это разгребает. Сказал: утечка из бухгалтерской базы. А Алла — бухгалтер. У Аллы двадцать два клиента-ИП, у Аллы доступ, у Аллы чужие деньги под управлением.
Вот на этом её и взяли. Не на жадности. На страхе за чужое.
— Он сказал: Алла Витальевна, вы сейчас свидетель, но если деньги уйдут со счетов ваших клиентов, вы пойдёте соучастником. И мне так холодно стало. Я представила, как объясняю Смирнову, у которого три магазина… Я двадцать лет репутацию…
— И ты сняла.
— Не сразу. Я же не дура, я удостоверение попросила. Он прислал. С печатью. Фамилия, звание, фотография. И ссылку дал: вбиваешь номер дела — и оно есть. Оно есть, понимаешь?
— Понимаю.
— И он трое суток со мной на связи был. Утром писал: доброе утро, как самочувствие, вы поспали? Говорил: держитесь, вы молодец, я вижу, вы взрослый ответственный человек, с вами приятно работать. — Алла всхлипнула коротко и зло. — Он мне говорил, что я умная, Люсь. И я трое суток чувствовала себя важным человеком.
— Как ты вклады сняла? Там же вопросы задают.
— Так он меня и научил. Сказал: в банке будут отговаривать, это по инструкции, скажите — на ремонт, дочери на первый взнос. И девочка в окне мне правда всё говорила, всю эту памятку читала, а я ей улыбалась и думала: милая, я лучше тебя всё это знаю. Два миллиона наличными снимала, полтора часа заказ ждала. Вклады расторгла все три, проценты пересчитали по ставке до востребования — сто сорок тысяч в воздух.
— И наличные — курьеру?
— В подъезде. Мальчик молодой, в куртке, вежливый: здравствуйте, я от Дмитрия Игоревича. Расписку дал, у меня расписка есть, Люсь. А остальные два шестьсот я сама перевела. На «безопасный счёт». Двумя платежами, чтобы лимит прошёл.
— А потом?
— А потом он сказал: нужно ещё оформить кредит на четыреста, для полноты картины преступления, чтобы взять их с поличным. А у меня самозапрет на кредиты стоит, я его в прошлом году поставила, я же грамотная. И он говорит: снимайте. И вот тут я почему-то встала. На слово «кредит» меня как током. Я всю жизнь без кредитов. И сказала: нет.
— И всё?
— И всё. Он на меня закричал. Потом телефон отключён, дело на сайте больше не открывается. — Алла помолчала. — Я днём в отделение съездила. Мне девочка операционистка объясняла, как маленькой. Я стояла и кивала.
Люся молча включила чайник, налила, поставила перед Аллой и положила три ложки сахара. Хотя Алла двадцать лет пила без сахара.
— Пей.
— Не хочу.
— Пей, я сказала.
Алла выпила и заплакала уже нормально, в голос, некрасиво, размазывая по лицу ночной крем.
— Люсенька, я же Гале лекции читала! Я же тебе про сто тысяч! Я же тебе «дичь» сказала!
— Сказала.
— И что ты теперь про меня думаешь?
Люся села напротив.
Думала она, честно говоря, много всего сразу. Что пятнадцать лет слушала про подушку, дисциплину и нормального взрослого человека. Что эти четыре миллиона шестьсот — её, Люсины, семь лет аренды. Что если бы у неё был хоть один шанс за жизнь такое собрать, она бы спала с этой книжкой в обнимку.
А ещё думала, что того мужика с гербовой печатью на неё бы просто не хватило. Что он ей скажет? «Ваши деньги в опасности»? Какие, милый? Четыре восемьсот до двадцатого?
И сказала. Не сдержалась:
— Знаешь, Алл, меня бы он не развёл.
— Потому что ты умнее?
— Потому что у меня брать нечего.
И они обе засмеялись. Нехорошо, судорожно, минуты две. В четыре утра, на кухне в Медведково, над четырьмя с половиной миллионами.
Утром поехали в отдел полиции. Сидели в коридоре три часа. Мимо ходили люди: женщина лет семидесяти с папкой, мужчина в спецовке, девочка-студентка с матерью. У всех было одно и то же лицо.
— Их сколько же… — прошептала Алла.
— Ага, — сказала Люся. — Все, видать, тупые и ленивые.
— Не добивай.
— Не добиваю. Говорю.
Заявление приняли, дело возбудили по части четвёртой сто пятьдесят девятой. Через два месяца следователь вызвал и объяснил: наличные ушли безвозвратно, курьера установить не удалось; по переводам цепочка счетов, часть суммы банк успел заблокировать по признакам подозрительной операции. Дальше — сами, гражданский иск к владельцу счёта, неосновательное обогащение.
Иск Алла подала. Владельцем счёта оказался парень двадцати двух лет из Балашова, который в суд не пришёл ни разу. Решение вынесли в её пользу — восемьсот двенадцать тысяч. Юрист взял шестьдесят, госпошлина, исполнительный лист у приставов.
— И знаешь, сколько мне за первый год перечислили? — сказала потом Алла. — Девятнадцать тысяч четыреста. Он то работает, то не работает. Люсь, у меня решение суда есть. Бумага. Гербовая, настоящая. Я на неё смотрю и думаю: я год назад над Галькой смеялась, что она в дачу восемьсот тысяч закопала. У Гальки хоть дача.
— У Гальки дача, — согласилась Люся.
А ещё был Артём. Тридцать лет, третий год «в поиске себя», делает приложение, которое вот-вот. Выслушал мать и сказал:
— Мам, ну ты серьёзно? Это же азы. Никогда никому не называй код. Это в каждом банкомате написано.
— Тёма…
— Там мои деньги были, между прочим. Ты обещала на первый взнос.
Хлопнул дверью и уехал к девушке в Химки. Про это Алла рассказала недели через три, вбок, разливая суп.
— Он вернётся, — сказала Люся.
— Вернётся, — кивнула Алла. — За вещами.
Тётя Рая приехала сама. На двух автобусах с Автозаводской, с сумкой, где были литровая банка меда, курица и триста тысяч в носовом платке.
— На. Отдашь, когда сможешь. Не сможешь — не отдавай.
— Тётя Рая, уберите. Вы что.
— Убери-убери. Я утром в банке сняла, специально ездила. Ты меня всем показывала, я знаю. Уборщица с пятью миллионами. — Тётя Рая села, отдышалась. — А хочешь, скажу, почему у меня целые, а у тебя нету?
— Потому что ты пятнадцать лет полы мыла, — тихо сказала Алла.
— Не-е. Потому что я неграмотная. — И подняла палец точно так же, как поднимала Алла. — Мне тоже звонили. Три раза. Я слушаю, слушаю, а потом говорю: сынок, а ты по какому вопросу? Он: у вас кредит оформляют. А я: ну и пусть, мне-то что, я его платить не буду. И трубку кладу. Я, Аллочка, в трубке никого не боюсь. Я боюсь, когда в глаза врут. А в трубке-то чего.
— Там удостоверение было…
— А я и удостоверения читать не умею, — с достоинством сказала тётя Рая. — Вот и все мои пять миллионов.
Осенью Алла позвонила:
— Приезжай. Разговор есть.
Стол тот же, кухня та же, только на столе картошка с селёдкой, а Алла в старом свитере, и стрижка отросла — второй раз в жизни не пошла в тот салон, где стригли за восемь тысяч.
— Я тебя позвала не жаловаться. Работу предлагаю.
— Ты чего?
— Я не справляюсь. Двадцать два ИП, я корвалол пью и периоды путаю. Мне нужен человек на первичку: разносить документы, звонить клиентам, выпрашивать акты. Ты сколько лет в клинике с людьми? Пятнадцать? Ты с самыми вредными старушками разговариваешь так, что они тебе конфеты приносят. Программу я тебя за месяц научу, там не высшая математика. Сорок для начала, дальше посмотрим. И это вечерами, из дома, плюсом к клинике.
Люся молчала.
— Люсь.
— Я боюсь. Мне пятьдесят три. Я в компьютере знаю только программу записи пациентов.
— А я в апреле курьеру в подъезде два миллиона отдала. Мы обе неплохо начинаем.
Помолчали.
— И одно пойми, — вдруг жёстко сказала Алла. — Я тебя беру не потому, что жалко. Мне тебя все эти годы было жалко, и я от этой жалости говорила тебе гадости. А теперь не жалко. Теперь надо. Разница есть?
— Есть, — сказала Люся. И её прорвало. Впервые за пятнадцать лет.
— Только я тебе всё-таки скажу. Один раз, и больше не буду. Ты тогда, на дне рождения, про триста тысяч… Ты хоть раз считала, сколько я за жизнь чужим людям за квартиру отдала? Я считала. Один раз села и посчитала, потом три ночи не спала. Больше шести миллионов, Алла. Это твоя однушка в Отрадном, только она чужая, и я в ней никогда не жила. Вот в этом вся разница между нами. Не в дисциплине.
Алла сидела, глядя в картошку.
— Я знаю.
— Знаешь?
— Я бухгалтер, я всё умею считать. Я себе просто не разрешала это посчитать. Потому что если посчитать — получается, что я не молодец. Получается, бабка мне однушку оставила, и мама квартиру оставила, и мама умерла быстро, прости меня, господи, что я так говорю. А я хотела быть молодцом. Мне же больше нечем, Люська. Муж ушёл в девяносто восьмом, сын меня стыдится, подруг двое, и обе меня терпят. У меня были только эти цифры на вкладе. Я на них вечером в приложении смотрела и думала: значит, я всё-таки правильный человек.
— А теперь?
— А теперь их нет, а я всё равно человек. Вот, оказывается, как.
Работать вместе оказалось тяжело. Алла была въедливая до отвращения, орала «где акт сверки, я тебя спрашиваю», Люся один раз швырнула папку и ушла плакать в подъезд, а Алла вышла за ней с двумя чашками чая и сказала: «Ну прости, ну я такая». И Люся вернулась.
В феврале она ушла из клиники: Даниил требовал продавать пенсионеркам чистку за девятнадцать тысяч, и Люся сказала — нет, спасибо. К июню вела восемь ИП сама, заработала девяносто одну тысячу и полдня ходила по квартире, разговаривая сама с собой.
В августе они сидели у Гали на даче. Галя жарила кабачки, у Гали был муж Витя, у Вити был мотоблок, и Витя всё время про этот мотоблок рассказывал.
— Девочки, — сказала Галя, — а помните, Аллочка нам про подушку говорила? Триста тысяч у нормального человека.
Люся замерла с помидором в руке.
— Помню, — спокойно сказала Алла. — Дура была.
— Почему дура-то? — расстроилась Галя. — Правильно же! У меня Витька теперь тоже откладывает, правда, Витя?
— Правда, — сказал Витя. — Двадцать в месяц. Мотоблок вот только…
— Откладывать — правильно, — согласилась Алла. — Дура была не в этом. А в том, что думала: если у человека нет денег, значит, он какой-то не такой. А оно, Галь, вот как. Деньги не за характер дают. И не за ум. За ум тоже, конечно. Но там ещё сто вещей, которых ты не выбирала. Кто у тебя болел. Кто тебе квартиру оставил, а кто не оставил. Кто тебе в трубку позвонил.
Помолчала и добавила другим голосом:
— А когда всё это отваливается, остаётся ровно одно: кто к тебе в четыре утра на такси приедет.
— За девятьсот тридцать рублей, между прочим, — сказала Люся. — Я тебе, кстати, счёт не выставила.
— Выставь. Оплачу. У меня, знаешь, кое-что лежит на вкладе.
— Сколько?
— Двести сорок одна тысяча, — с достоинством сказала Алла. — Второй год собираю. Как в двадцать два. Только теперь я знаю, что это не про то, какая я молодец.
— А про что?
— Про то, что жить страшно, а с деньгами чуть менее страшно. Всё. Вся философия. Больше я никого учить не буду.
— Будешь.
— Буду, — вздохнула Алла. — Я такая.
Вечером шли к электричке через посёлок. Пахло скошенной травой и чьими-то шашлыками, за забором орал ребёнок. У Люси за этот год не изменилось почти ничего: та же чужая квартира, тот же линолеум, та же Нина Петровна, которая с ноября просит шестьдесят две. И квартиры своей не будет, чего себя обманывать. Хорошо бы к шестидесяти не остаться без работы.
Втиснулись в тамбур, сели напротив мужика с рюкзаком и обе уснули, привалившись друг к другу, как в девяносто третьем в той очереди.
А триста тысяч у Люси всё-таки появились. Через два года. Она посмотрела на них в приложении, выключила телефон, потом снова включила и посмотрела.
Ничего особенного не почувствовала. Подумала только, что надо позвонить Алле — у той завтра давление мерить, и она опять забудет.
