— Здорово, Захар, ты опять в соседнюю деревню, — останавливаясь, спросил Егорыч и прищуриваясь, смотрел на соседа.
— Привет, Егорыч, ага, туда намылился, — улыбаясь, ответил он. – И смех и грех, вот пошел в жене в гости. Уж почти четыре года так и живем отдельно.
— Да, чудите все с Марией, — говорил Егорыч.
— А что, решили жить отдельно, мы и не разведены, так уж получилось, но я ей помогаю во всем. Дети на против, и к ней ездят и ко мне, но правда уговаривают, чтобы мы жили вместе.
— Даа, дела… — почесал затылок Егорыч и пошел по своим делам.
Они прожили вместе тридцать восемь лет. Цифра солидная, которую выбивают на серебряных свадьбах, но Захар с Марией никогда не праздновали юбилеев. Не потому, что забывали, а потому что в их семейной жизни, наверное, не было ни одного дня, который хотелось бы застеклить под рамочку и повесить на стену.
В молодости Захар был видный мужик, ладный, чернявый, с цепкими руками. На тракторе в колхозе он пахал так, что земля гудела, но после работы трактор вставал в гараж, а сам Захар «заводился» уже у сельмага. Водка или самогон делали его не веселым, а злым. Скандалы в их доме гремели, как весенние грозы: с битой посудой, с хлопаньем дверей и слезами Марии, которые она вытирала краем фартука.
Много раз она порывалась уйти. Собирала узелок, сажала на крыльце младшую дочку, которая ещё хлюпала носом, а двое старших жались к её юбке.
— Куда? — спрашивала она себя, глядя на разбитое зеркало в прихожей.
Детей было трое, за спиной ни кола, ни двора, только этот скрипучий дом да огород. Мать её давно померла, сестер не было, только брат, но у него своя семья. И она оставалась. Только говорила сквозь зубы:
— Вырастут дети, уйду.
Слово своё она сдержала. Дети выросли и, словно птенцы из гнезда, разлетелись кто куда: сыновья в город на стройку, дочь — в областной центр. Остались Захар с Марией вдвоем в доме, который без детей показался вдруг чужим и тесным. Захар постарел, пить стал меньше, здоровья уже не хватало, но характер оставался тяжелым, как ржавый культиватор. Скандалы стали не громкими, но никуда не делись.
А тут и случай подвернулся. В соседней деревне, всего в пяти километрах, умер старший брат Марии. Дом после него остался добротный, пять стен, крытый шифером, с палисадником и колодцем во дворе.
Жена брата Ира, женщина городская, после похорон собрала вещи, махнула рукой на деревенскую жизнь и уехала в город в родительскую квартиру.
— Маша, ты все время жалуешься на Захара, жизнь у вас не спокойная, живете всю жизнь, как кошка с собакой, переходи в дом и живи. Мне он не нужен, что я здесь одна? Дети в городе и квартира там у меня.
Дом стоял пустой и Мария, проходя мимо него на кладбище, каждый раз чувствовала странную зависть к тишине, которая обволакивала этот участок.
Очередной скандал случился в четверг. Захар раскричался, что суп пересолен, что в доме сквозняк, жена раскрыла окна специально, и что вообще, всю жизнь она ему нервы треплет. Мария в тот день не заплакала. Она молча сняла фартук, повесила его на гвоздик, достала с антресолей старый, еще материнский чемодан. Захар, сидя за столом, багровел и ворчал, но она не обернулась.
— Ухожу, — сказала она спокойно, как будто сообщала, что идет в магазин. — Всё. Вырастила я троих. Домой иду.
— Куда? — опешил Захар. — Кому ты там нужна?
— Домой к себе, — ответила Мария.
Она ушла пешком. Пять километров по проселочной дороге, но через лес мимо березняка и старого моста, получается около трех километров, с чемоданом в одной руке и авоськой с тремя банками консервации в другой.
В доме брата пахло запустением и сухой полынью. Мария первым делом протопила печь, вымыла полы и, когда стемнело, легла спать. Тишина стояла такая, что в ушах звенело. И этой тишиной она наслаждалась, как глотком родниковой воды после долгой жажды.
Дни потянулись размеренные: покрасила веранду, перебрала картошку в подполе, сходила на пруд. Никто не кричал, не гремел кружкой, не топал сапогами в сенях. Она успокоилась, ей нравилось быть одной.
Захар продержался две недели. Две недели он варил себе картошку в кастрюльке, спал на половине кровати, и дом его собственный, в котором они жили тридцать восемь лет, вдруг показался ему чужим и пустым. Стены давили, в углах стояла пустота, а главное — некому было скомандовать:
— Подай хлеб, налей чай.
В пятницу он побрился, надел чистую рубаху и, кряхтя, двинулся в путь. Пять километров до деревни по проселочной дороге, откуда он когда-то в молодости и привез свою Машеньку. Там она родилась и выросла. А он на тракторе и перевез ее к себе после свадьбы.
Захар шел к жене и не знал, как она встретит его. Может и с добром, а может и отправит восвояси, она это может сделать.
— Я же с добрыми намерениями, соскучился, — думал Захар, — да и я теперь не пью. Наверное уж выпил свое…
Не спеша дошел Захар до соседней деревни. Он вошел в калитку, когда Мария выколачивала половики во дворе. Увидев его, она не удивилась и не испугалась. Только брови свела в одну линию.
— Чего пришел?
Захар помялся, посмотрел на покосившийся штакетник.
— Дык… гляжу, у тебя забор кривой. Ветром, поди, повалило. Надо подколотить.
Мария ничего не сказала. Она ушла в дом, а он остался во дворе. Достал из принесенного рюкзака молоток, гвозди, нашел доску. Возился до вечера. Когда стемнело, Мария вышла на крыльцо, постояла, глядя, как он прибивает последнюю планку.
— Садись ужинать, — сказала она сухо. — И ложись на печи. Только уговор: орать и ворчать не смей, не у себя дома.
Захар крякнул, вытер пот со лба. Вошел в дом, сел за стол. Мария поставила перед ним тарелку щей, накрошила хлеба. Он ел молча, только ложка звенела о края миски.
— Как живешь-то, Маша, — спросил он ее спокойно, а она удивилась интонации его голоса, спросил тихо, немного заискивающе.
— Хорошо живу, спокойно, никто не ворчит, сама себе хозяйка, что хочу, то и делаю, — гордо ответила Мария.
А Захар понял, что она ничуть не жалеет, что ушла от него. Вдруг он отчетливо осознал и подумал про себя:
— Если бы жили вместе, то так и скандалили бы, в семейной жизни не бывает без скандалов, а теперь вот мирно разговариваем. Правда в доме без жены плохо, самому все приходится делать. А она, судя по ее виду и разговорам, не вернется в наш дом.
теперь он приходит по субботам
На следующий день Захар еще и крыльцо подколотил и дверь в сарае повесил на вторую петлю, а то не закрывалась.
— Садись обедай, — опять проговорила Мария, — за работу спасибо.
К вечеру Захар собрался домой.
— Ну ладно, Маша, пошел я, а то там собака не кормлена, куры.
Так и повелось. Живут они теперь в соседних деревнях, в пяти километрах друг от друга. Захар приходит по субботам. То крыльцо починит, то дров наколет, то трубу прочистит. Баню отремонтировал. Мария встречает его с неизменным вопросом:
— Опять приперся, — но говорит беззлобно, с добром, фартук повязывает и достает из погреба соленые огурцы, варенье.
Если Захар задерживается на день больше, она сама звонит ему на старенький кнопочный телефон:
— Ты там живой? Или опять засел у сельмага?
Он ворчит, что она его держит под контролем, но трубку берет всегда со второго гудка.
Вечерами они сидят на веранде. Захар курит, стряхивая пепел в жестянку, смотрит, как закат догорает над крышами. Мария вяжет ему носки, вечно у него пятки дырявые.
Иногда к ним приезжают дети с внуками. Удивляются: как так, живут порознь, а вместе. Захар только рукой машет:
— Так тишина теперь. У каждого своя тишина. Она в своей избе — хозяйка, я в своей — хозяин. А друг к другу мы… в гости ходим.
— Пап, мам, ну может уж сойтись, да жить вместе, — предлагают дети.
Внучка однажды, спросила.
— Баба Маша, а вы с дедом разве не ругаетесь?
Мария усмехнулась, поправила платок:
— Ругаться-то? Не успеваем, милая. Ему до меня пять километров топать, пока дойдет — все слова по дороге растеряет.
А в деревне, где живет Захар полно одиноких женщин. Некоторые даже сами предлагают:
— А что, Захар, может я приду к тебе жить, одному-то скука, да и в доме нужны женские руки, приготовить, постирать, — чаще всего говорит Валентина, она и замужем-то никогда не была, так и состарилась.
— Не, Валь, зачем ты мне… у меня есть жена Мария.
— Так ушла она от тебя, бросила, а ты … И хочется тебе таскаться за пять километров?
— Хочется, Валь, хочется. Зато мы теперь не скандалим, не ругаемся, поговорить есть о чем. А с хозяйством я сам справляюсь. Покупаю в магазине все необходимое, еще и Марии приношу. Каждый год сажаю огород, на зиму солю капусту. Так что я все сам умею.
Односельчане некоторые тоже предлагают найти другую женщину, но ему никто не нужен. Но они просто так говорят, сами знают, что любит Захар свою Марию, хоть и живут врозь… Зато ходят друг к другу в гости, она правда редко, в основном он.
Мария больше молчит глядя, как Захар возится в саду, подвязывая смородину. Солнце светит ему прямо в седую голову, и за тридцать восемь лет, и еще за четыре года, что они прожили порознь, Мария вдруг увидела в нем что-то такое, чего раньше не замечала: просто старого усталого человека, который возвращается домой. Пусть и в соседнюю деревню.
