— Мам, ты только сразу не говори «нет».
Нож с маслом остановился на середине куска. Тамара Ивановна мазала тонко — привычка с тех времён, когда масло было по талонам, а потом просто дорогое.
Когда дочь начинает разговор словами «ты только сразу не говори “нет”» — значит, всё уже решено. Это она выучила накрепко.
— Я слушаю.
Оля стояла у стола в халате: в одной руке телефон, в другой — распечатанный листок. Листок был плохим знаком. Листок означал, что дочь готовилась.
— В школе не будет продлёнки.
— Как не будет?
— Вот так. Группу не набрали, воспитательница ушла, помещение отдали под кабинет английского. Я на собрании выступала, Жанна из родительского комитета к директору ходила. Всё. Уроки заканчиваются в двенадцать пятьдесят. В понедельник и среду ещё внеурочка до половины третьего, а дальше — свободен как птица.
— И?
— И, — Оля посмотрела на мать так, как смотрят на человека, который прикидывается непонимающим, — Мишку надо забирать.
За окном стучал сентябрь. Не тот, что на картинках с гладиолусами, а московский: мелкий, серый, с самокатами по лужам.
Тамара Ивановна положила нож.
— Оля, а ты помнишь, что ты мне сказала три года назад?
— В смысле?
— Когда я сюда переезжала. Ты сказала: мам, никаких обязанностей. Живи спокойно.
— Мам, ну…
— Дословно так и сказала. Я запомнила, потому что полночи потом не спала и это в голове крутила.
Оля вздохнула — с полным набором: и жалость, и раздражение, и «господи, ну почему всё на мне».
— Мам, это ребёнок. Твой внук. Это не обязанность, это нормально.
— Что именно нормально?
— Бабушка забирает внука из школы! Это все бабушки делают.
— Все — это кто?
— Все! Мам, ты сейчас серьёзно?
Тамара Ивановна взяла свой хлеб с тонким слоем масла и села — прямо, спиной ровно. Привычка от школы: тридцать один год география, пятые–одиннадцатые, две смены. Про продлёнку она, между прочим, знала всё, включая то, чем она пахнет к пяти вечера.
— Я не сказала «нет», — сказала она.
— Но и «да» не сказала.
— Не сказала.
В Москву она приехала в шестьдесят.
Коля умер, когда ей было пятьдесят пять, — быстро, в марте, между двумя снегопадами. Тогда она впервые поняла, что такое тишина. Не покой, а именно тишина: когда некому сказать «а помнишь». Прожила в тамбовской двушке ещё несколько зим, а потом Оля позвонила: мам, ну чего ты там одна, квартира большая, комната пустует, приезжай.
Комната была. С балконом. Тамара Ивановна поставила туда свой комод — тёмный, с круглыми ручками, тот, из-за которого Кирилл потом полгода извинялся перед дизайнером.
Первый год ей было стыдно. Стыдно есть их еду, стыдно, что машинка крутится из-за её халатов, стыдно сидеть в большой комнате, когда молодые разговаривают. Стыд она отбивала как умела: мыла, гладила, варила, водила Мишку в садик через двор, стояла в поликлинике с талоном.
А потом обнаружилось странное: садик работает до вечера, а она — свободна. Целый день. Первый раз с восемнадцати лет.
В шестьдесят один Тамара Ивановна записалась в бассейн. Сама, через «Московское долголетие», никому не сказав. В первый раз в раздевалке чуть не расплакалась от того, какие все вокруг смелые. Через месяц плавала свои двадцать пять метров и здоровалась с женщиной по имени Римма, которая была из Саратова и говорила: «Тома, а пойдём в хор?»
Хор назывался «Рябинушка». Руководила Светлана Юрьевна — женщина в шарфах, которая говорила: «Дышим животом, а не гордостью». Пели «Ой, цветёт калина», пели «Оренбургский пуховый платок», пели, страшно сказать, «Кукушку» в переложении на три голоса. Тамара Ивановна стояла во втором ряду слева и чувствовала то, чего не чувствовала лет двадцать: что она есть.
Ещё в хоре был Виктор Петрович, баритон, с термосом. Компот вишнёвый, свой, не покупной. Про Виктора Петровича дома не рассказывалось — не потому что что-то было, а потому что ничего не было, а объяснять пришлось бы долго.
Вторник — бассейн. Четверг — хор. Она это себе собрала сама, по кусочкам, за три года.
И вот теперь листок.
Кирилл пришёл в девятом часу, оставил в прихожей две коробки из пункта выдачи, сказал «всем привет» и сел ужинать с ноутбуком, потому что у него шёл проект. Проект у него шёл всегда.
Зять был хороший, Тамара Ивановна это признавала честно, даже подругам в Тамбов: не пьёт, не хамит, деньги в дом, Оле машину купил, в отпуск возит. Иногда ей казалось, что он всю жизнь считает в таблице. Но человек он был живой.
— Тамара Ивановна, Оля вам говорила про школу?
— Говорила.
— Я всё понимаю. — Он отодвинул ноутбук, и это был знак серьёзности. — Давайте я вам буду платить.
В кухне стало тихо.
— Что?
— Ну как няне. По нашему району шестьсот-семьсот рублей в час, я смотрел. Пять дней, часов по пять. Считайте, шестьдесят тысяч в месяц. Спокойно.
— Кирилл.
— Могу больше.
— Кирилл!
— Тамара Ивановна, я не обидеть хочу. Я наоборот. Я вижу, что это работа. Я за работу привык платить.
И вот тут — она сама себе потом удивлялась — ей на секунду стало легче. Потому что он один назвал вещь своим именем. Работа. Не «ну это же нормально», а работа.
— Мне не деньги нужны, — сказала она.
— А что?
— Чтобы спросили.
Оля стояла в дверях с полотенцем.
— Мам, ну вот мы и спрашиваем.
— Оля, ты не спрашиваешь. Ты пришла с листочком.
Договорились «на пробу». На неделю. Согласилась она сама, никто не выкручивал руки, — и это потом было самое обидное.
В понедельник Тамара Ивановна пришла к школе в двенадцать сорок. Стояла у забора среди мам, двух дедушек, трёх нянь и девушки-студентки с одним наушником. Мамы обсуждали фотографа, шторы в класс и учительницу, которая «слишком мягкая». Тридцать один год она стояла с другой стороны этого забора. Теперь стояла с этой.
Мишка вышел, махнул ей и продолжил идти с мальчиком Тимуром, обсуждая что-то, из чего Тамара Ивановна поняла три слова: «скины», «сервер» и «кринж».
— Миша. Домой.
— Ба, а можно я к Тимуру?
— Нет.
— Почему?
— Потому что мама не разрешала.
— Мама разрешает.
Это была отмычка. Ею открывались все двери. Мама разрешает мороженое. Мама разрешает телефон. Мама разрешает не мыть руки, потому что «я уже мыл в школе».
Дома выяснилось, что суп он есть не будет, потому что в суп кладут лук. Потом — что задание записано не в дневник, а «Марина Витальевна сказала запомнить». Потом Мишка сорок минут искал зарядку и нашёл её у себя под подушкой.
К четырём Тамара Ивановна поняла, что не прочитала ни одной страницы, не позвонила Римме и даже чай себе не заварила.
К пяти Мишка сказал:
— Ба, ты чего такая злая?
В половине восьмого пришла Оля, посмотрела в тетрадь:
— Мам, а почему тут так грязно написано?
Во вторник она сказала себе: ничего, первый день всегда непривычный.
В среду Мишка потерялся.
Не по-настоящему, конечно. Но двадцать две минуты Тамара Ивановна прожила так, как не жила даже в тот март. Он вышел из школы и не подошёл к забору: они с Тимуром завернули за угол в «Пятёрочку» за чипсами, потому что «у Тимура было тридцать рублей».
Она бегала по двору. Она заходила в вестибюль и говорила охраннику что-то, чего потом не могла вспомнить. Она набирала Олю, а Оля была на созвоне и не брала. И стояла посреди школьного двора шестидесятитрёхлетняя женщина в осеннем пальто с одной мыслью: если с ним что-то случилось, я дальше жить не смогу. Просто физически.
Мишка вышел из-за угла с открытым пакетом чипсов и совершенно ясным лицом.
— Ба, ты чего?
Она не закричала. Она села на скамейку, потому что ноги перестали держать.
Вечером Оля сказала:
— Мам, ну как ты его упустила-то?
Эту фразу Тамара Ивановна запомнила дословно. Как и ту, про «никаких обязанностей». У неё вообще была плохая память на даты и очень хорошая — на фразы.
— Как я его упустила, — повторила она.
— Я не в обвинение, мам.
— Оля, ты знаешь, что двадцать минут — это очень много?
— Мам, ну всё же хорошо кончилось.
— Кончилось. А если бы не кончилось — ты бы мне это до конца моей жизни говорила. И была бы права.
В четверг был хор. Не просто репетиция — прогон перед концертом в библиотеке. У Тамары Ивановны было соло. Четыре строчки, всего четыре, но свои: «Не одна, не одна во поле дорожка…» Она их дома пела, тихо, в ванной, когда шумела вода.
В час дня она позвонила дочери.
— Оля, мне сегодня надо в четыре уехать. На два часа.
— Куда?
— В хор.
Пауза была короткая, но Тамара Ивановна услышала в ней всё.
— Мам. Ты серьёзно? Хор?
— Серьёзно.
— У меня квартальный отчёт, у Кирилла объект. Куда я Мишку дену?
— А до этого года куда девала?
— До этого года была продлёнка!
— Оля, — сказала она очень спокойно, — ты понимаешь, что ты меня сейчас назвала продлёнкой?
В хор она не поехала. Написала Светлане Юрьевне: «Не смогу, простите, семейные обстоятельства». Светлана Юрьевна ответила: «Тома, соло отдам Гале». Галя пела громко и мимо.
Вечером позвонила Римма.
— Тома, ты почему не пришла?
— Внук.
— А-а. Ну а куда деваться. Внуки — это святое.
— Римма, а ты бы бросила?
— Тома, я тебе честно скажу. — Римма понизила голос, хотя её никто не слышал. — Ты в дочкиной квартире живёшь. Бунтуй, конечно, но осторожно. Я вот у сына жила восемь месяцев. Знаешь, чем кончилось?
— Чем?
— Съёмной однушкой в Реутове. И я, между прочим, не жалуюсь. Но зимой там холодно.
Тамара Ивановна легла у себя, рядом с тамбовским комодом, и долго смотрела в потолок, где горели дизайнерские лампочки — светло, как в аптеке.
Своя двушка в Тамбове у неё была. Сдавала девочке-студентке из медакадемии, за пятнадцать тысяч, договор до июня.
До июня. Она посчитала на пальцах: сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь…
Взорвалось всё в конце сентября, из-за ерунды. Из-за куртки. Мишка потерял в школе куртку от спортивного костюма — вещь на три тысячи, не трагедия. Оля пришла с работы уставшая, и до этого дня был другой такой же день, а до него ещё десять.
— Мам, ну ты хоть можешь смотреть, что он из школы выносит?
— Я стою за забором. Я в раздевалку не хожу.
— А почему не ходишь?
— Потому что там второклассники переодеваются, Оля. Меня туда и не пустят.
— Мам, я просто прошу минимально следить!
— Я слежу.
— Ты не следишь! Ты его в среду вообще потеряла, а теперь куртка!
И тогда Тамара Ивановна сказала — негромко, но отчётливо:
— Оля, а почему Людмила Аркадьевна не следит?
Тишина.
Людмила Аркадьевна — мать Кирилла, Олина свекровь, ей пятьдесят девять, риелтор в Одинцове, машина, Анталья два раза в год, ногти, «девочки, я в потоке». Внука любит страстно, по большим праздникам, привозит конструктор и фотографируется.
— Мам, она работает.
— Я тоже работала. Тридцать один год.
— Она сейчас работает!
— А я сейчас живу. — Тамара Ивановна сама удивилась, как это вышло. — Я, Оля, сейчас живу. Первый раз в жизни. Мне шестьдесят три, я в шестьдесят один научилась плавать. Ты знала?
— Мам, при чём тут…
— В шестьдесят два я пошла в хор. В прошлом году я впервые в жизни была в Третьяковке — представь себе, в Тамбове её нет. И я не понимаю, почему считается: если бабушка не работает, значит, она пустая. Как ведро. Что в неё можно налить что угодно, потому что оно всё равно стоит.
Оля стояла белая. И вот тогда она это и сказала — тихо, скороговоркой, как выплёвывают:
— Ты вообще-то в нашей квартире живёшь.
Тамара Ивановна не заплакала. Встала, ушла в свою комнату, закрыла дверь и села на кровать. Потом достала телефон и открыла расписание поездов. Тамбов, плацкарт, есть на пятницу, есть на субботу. Тамбов — не Сочи, места всегда есть.
Потом открыла переписку со студенткой Настей. Набрала: «Настенька, добрый вечер. А вы не планируете съезжать раньше июня?» Стерла. Написала: «Настенька, добрый вечер. Как там квартира, всё в порядке?» Настя ответила через минуту: «Тамара Ивановна, всё хорошо! Спасибо вам огромное, я так рада, что живу тут». И сердечко.
Тамара Ивановна положила телефон на комод и сказала вслух, тихо:
— Ну и куда я поеду, Коля?
За дверью Мишка спрашивал: «А почему ба ушла?» — и Оля отвечала: «Устала». Потом что-то долго и негромко говорил Кирилл, и Оля один раз всхлипнула.
Стучали дважды. Сначала Мишка — спросил, будет ли она смотреть с ним про акул. Потом Кирилл.
— Тамара Ивановна.
— Заходите.
Он постоял у двери, не сел. Большой, в домашней футболке, с телефоном в руке.
— Оля не то сказала.
— Она правду сказала.
— Она сказала правду, которая к делу не относится. Это ваш дом. Мы вас сюда позвали. Мы вас не наняли.
Тамара Ивановна кивнула.
— Кирилл, а вы своей маме предлагали Мишку забирать?
Он помолчал.
— Нет.
— Почему?
— Потому что она бы не стала, — сказал он честно. — Я это знаю. И поэтому даже не спрашивал.
— Вот, — сказала Тамара Ивановна. — В этом всё и дело. У кого-то жизнь называется жизнью, а у кого-то — свободным временем.
Два дня она думала. Не дулась — думала. Разница есть, хотя со стороны не видно.
Забирала Мишку, кормила, водила в парк, где он ездил на самокате, а она шла со своими палками, и смотрелись они, надо сказать, неплохо. Мишка спросил:
— Ба, а ты меня любишь?
— Люблю.
— А почему ты тогда злишься, что меня забираешь?
Тамара Ивановна остановилась посреди дорожки.
— Мишенька, я не на тебя злюсь.
— А на кого?
— На то, что меня не спросили.
Он подумал.
— А если бы спросили, ты бы согласилась?
— Наверное, — сказала она. И поняла, что не врёт. — Наверное, да. Только по-другому.
— Взрослые странные, — сказал Мишка и уехал вперёд.
В субботу она испекла шарлотку. Не для примирения — для разговора. Она давно заметила: серьёзные разговоры идут легче, если на столе что-то есть. Не потому что еда мешает, а потому что есть куда смотреть.
Позвала обоих. Мишку отправили к акулам.
— Оля. Кирилл. Я хочу договориться. Не поссориться — договориться. Я подумала.
Оля сидела прямая, с чашкой. Три дня она с матерью говорила исключительно про погоду и творог.
— Первое. Я буду забирать Мишку. Понедельник, среда, пятница. Три дня. И до вашего прихода.
Оля открыла рот. Закрыла.
— Второе. Вторник и четверг — мои. Не «мои, если ничего не случилось». Просто мои. Во вторник я плаваю, в четверг я пою. Что вы делаете в эти дни — решайте сами: няня, кружок, Кирилл уходит раньше. Но меня в эти дни нет.
— Мам, а если у меня отчёт?
— А если у меня концерт?
Пауза.
— Дальше, — сказал Кирилл.
— Третье. Уроки я с ним делать не буду.
— Мам!
— Оля, послушай меня как учителя. Тридцать один год стажа. Уроки ребёнок делает сам или с родителем. Не потому что мне лень, а потому что через два года он будет говорить: «меня бабушка учила, поэтому я не умею». Я его накормлю, выведу гулять, проверю портфель. Тетради — вы.
Кирилл коротко усмехнулся:
— Логично.
— Четвёртое. Денег я не возьму.
— Тамара Ивановна…
— Не возьму. Но и вы мне больше никогда не скажете, что я живу в вашей квартире. Вот такой обмен.
Оля поставила чашку. Руки у неё дрожали, и Тамара Ивановна вдруг увидела не тридцатисемилетнюю женщину с квартальным отчётом, а девочку, которая в четвёртом классе разбила банку с компотом и стоит, ждёт, что сейчас будет.
— Я это в сердцах сказала, — выговорила Оля.
— Я знаю. В сердцах — оно всегда самое настоящее.
— Мам, ну я устала! — И она заплакала, некрасиво, злясь на собственные слёзы. — Я в семь встаю, я до восьми, я собрания эти, я «мамочки, кто сдал на подарок», я не помню, когда я просто сидела! А ты в бассейн!
— Да, — сказала Тамара Ивановна. — Я в бассейн.
— И тебе не стыдно?
— Нет.
И вот на этом «нет» — тихом, без всякого вызова — в кухне что-то поменялось. Как будто мебель переставили.
— Оля. Мне не стыдно, и я объясню почему. Я в твоём возрасте в бассейне не была ни разу. Я вставала в пять, я топила, я стирала руками, я в две смены, я тебе в институт деньги посылала. И я тогда думала: ничего, потом. Вот оно пришло, это «потом». Мне его никто не подарил. Оно у меня одно. И я не хочу отдать его целиком за то, что кто-то не смог набрать группу продлёнки.
Оля вытерла лицо ладонью.
— А я хочу, чтоб ты была со мной, — сказала она вдруг. — Даже не с Мишкой. Со мной.
Тамара Ивановна замерла. Помолчала.
— Тогда пятое. По воскресеньям мы с тобой пьём чай. Час. Без Мишки, без Кирилла, без телефонов. Это тоже правило.
— Записать? — спросила Оля, и это уже почти была шутка.
— Запиши.
Няню нашли за четыре дня, через знакомых. Даша, двадцать два года, третий курс, серьга в носу и полное бесстрашие.
Мишка влюбился немедленно. В первый же вечер сообщил, что Даша умеет свистеть двумя пальцами и знает про акул всё, включая китовую.
— Мам, — сказала Оля вечером с очень интересным лицом. — Он спросил, можно ли Дашу ещё и в среду.
Тамара Ивановна засмеялась. Первый раз за месяц.
— Ну и пусть.
— Нет уж, — сказала Оля. — В среду ты.
В хор её взяли обратно без разговоров. Светлана Юрьевна только сказала: «Тома, соло у Гали, но у нас в декабре ещё концерт». Виктор Петрович на перерыве налил ей компоту.
— Мы думали, вы уже всё. Внуки, знаете, затягивают.
— Затягивают, — согласилась Тамара Ивановна. — Так я и не спорю. Я просто расписание составила.
Идеально, конечно, не стало. Оля до сих пор иногда пишет в четверг в два часа дня: «Мам, выручи, всё горит». Тамара Ивановна иногда отвечает «хорошо», а иногда — «нет, у меня репетиция». И теперь возможны оба варианта.
Мишка по-прежнему теряет вещи. Тетради написаны грязно, но вздыхает над ними Кирилл, сидя рядом с сыном. Родительский комитет собирает на шторы, на подарки и на аквагрим. Людмила Аркадьевна была в октябре в Анталье, привезла Мишке футболку не того размера и сказала: «Девочки, вы такие молодцы, я бы так не смогла».
А в конце октября Тамара Ивановна пришла из бассейна и увидела у себя на комоде абонемент. Новый, на полгода, с наклейкой.
Оля ничего не сказала. Прошла мимо, спросила, будет ли мама ужинать.
Тамара Ивановна убрала абонемент в сумку. Тоже молча.
В декабре, на концерте в библиотеке, где пахло пылью, мандаринами и мокрыми ботинками, «Рябинушка» пела «Оренбургский пуховый платок». В четвёртом ряду сидели Оля и Мишка. Мишка снимал на телефон, а Оля смотрела во второй ряд слева очень внимательно, будто впервые видела эту женщину в чёрной блузке с брошкой.
Потом, в гардеробе, Мишка сказал:
— Ба, а ты громче всех пела.
— Неправда.
— Правда. Я слышал.
Оля подала матери пальто и спросила:
— Мам, а в феврале у вас что?
— Смотр. В Доме культуры.
— Число скажи. Я запишу.
