Я открыл дверь своим ключом. Замок щёлкнул как обычно, но что-то было не так. В прихожей пахло чужими духами — сладкими, приторными, как в отделе косметики в торговом центре. На вешалке висела мужская куртка, которой я не покупал. И женское пальто. Дорогое.
— Пап, а кто тут? — Катя заглядывала из-за моего плеча. Она ещё не сняла рюкзак, в руках держала пенал, который вечно забывает в школе.
Я не успел ответить. Из кухни вышла она. Ирина. Невестка. В махровом халате, который я раньше не видел, и с кружкой в руках. Она даже не удивилась. Посмотрела на меня как на курьера, который принёс не тот заказ.
— О, Серёжа пришёл. А мы не ждали.
— Почему ты в моей квартире? — спросил я. Голос прозвучал глухо, будто я говорил через подушку.
Ирина поставила кружку на тумбочку. Улыбнулась. У неё была такая улыбка — вежливая, но с морозцем.
— Ты квартиру от брата не дождёшься, он мне её обещал, — заявила она. И повернулась к Кате: — Девочка, ты проходи, чего в дверях стоять.
Катя не двинулась с места. Она умная девочка, старше своих лет. Чувствует фальшь за версту.
Я сделал шаг в коридор. Посмотрел налево — в комнате стояла чужая кровать. Направо — на стене висела фотография, которой я никогда не вешал. Закат, пальмы, какая-то южная ерунда. Моя мамина икона, которая висела здесь сорок лет, исчезла.
— Где икона? — спросил я.
— Мы убрали, — пожала плечами Ирина. — Не вписывается в интерьер.
Из ванной вышел брат. Витя. В новых тапках, лысый, с мокрыми ещё после душа плечами. Он увидел меня и… ничего не сказал. Просто вытер руки полотенцем и бросил его на спинку стула.
— Серёг, — начал он, не глядя в глаза. — Мы переезжаем сюда. Ира беременна, нам нужны две комнаты. Ты же один, снимай что-нибудь.
— Я не один, — сказал я. И положил руку на Катино плечо. — У меня дочь.
— Ну и что? — Витя наконец посмотрел на меня. Взгляд у него был колючий, будто я ему денег должен. — Я тебе предлагал выкупить долю. Ты отказался. Значит, будем жить вместе. Или съезжай.
Он сказал это так спокойно, будто речь шла о том, куда поставить холодильник. Будто я не его брат. Будто мама не оставляла эту квартиру мне.
А мама… мама была ещё жива, когда Витя впервые заговорил про квартиру. Она лежала тогда в больнице после второго курса химии, худая, бледная, но с ясными глазами. Я сидел у её кровати, она держала меня за руку и говорила:
— Сынок, ты главное не отдавай никому. Там и Кате место, и тебе. Витя свой дом построил, у него деньги есть. А ты останешься с чем.
— Не отдам, мам, — пообещал я тогда.
Она улыбнулась. У неё была добрая улыбка, не как у Ирины.
Мамы не стало через три недели. Витя приехал на похороны, постоял минут десять, потом сказал: «У меня совещание». И уехал. Я остался один за поминальным столом. Соседки, тётя Зина из сорок пятой, Катина учительница — чужие люди помогали больше, чем родной брат.
А через месяц он привёл Ирину смотреть квартиру.
— Вы же не будете здесь жить, — сказал я тогда. — Вам в новостройке хорошо, за городом.
— Мы продаём новостройку, — ответил Витя. — Ира хочет в центре. Ребёнку школы рядом, кружки.
— У Кати тоже школа рядом, — заметил я.
Ира тогда закатила глаза. Я это запомнил на всю жизнь: как она закатила глаза, когда речь зашла о моей дочери. Будто Катя — не человек, а помеха.
После того разговора я поставил новый замок. Не потому что жадный. Потому что чувствовал: они войдут без спроса. И оказался прав.
Две недели назад я пришёл с работы — замок был взломан. Не сломан, нет. Вскрыт аккуратно, профессионально. Я вызвал полицию. Приехал участковый, молодой парень, уставший. Посмотрел, пожал плечами: «У вас брат старший, он собственник. Гражданский спор, решайте через суд».
— Он не старший, мы доли равные, — сказал я.
— Ну и решайте через суд.
Я пошёл к юристу. Хороший дядька, в очках, с уставшим лицом. Он посмотрел документы, покачал головой.
— Доля ваша. Но пока суд идёт, они могут там жить. Придётся вам пока пожить где-нибудь в другом месте.
— У меня нет другого места.
Юрист развёл руками.
Катя всё слышала. Она сидела в приёмной, листала журнал, но я видел — она не читает. Она слушает.
— Пап, а мы в машине будем жить? — спросила она потом.
— Нет, — сказал я. — Мы будем жить дома.
Но это была неправда. Потому что дома уже не было.
Когда мы вернулись в тот день, я не стал скандалить. Посадил Катю в машину, завёлся, выехал на улицу. Остановился у «Пятёрочки». Купил йогурт, банан, бутылку воды. Сидел на парковке и смотрел на фасад своего дома. На пятом этаже горел свет в моих окнах. Ира задернула шторы. Новые шторы, плотные, бежевые. Мамины ситцевые занавески она, наверное, выбросила.
— Пап, — Катя положила голову мне на плечо. — А бабушка говорила, что эта квартира наша.
— Наша, — сказал я. — Наша и будет.
Я не знал, что делать. Но знал, что просто так не сдамся.
Ночью я не спал. Снимал комнату в общежитии для приезжих — койка, тумбочка, общий душ на этаже. Катя спала на соседней койке, свернувшись калачиком. Я лежал, смотрел в потолок и перебирал варианты.
Взять адвоката — денег нет. Скандалить — бесполезно, Витя сильнее, у него связи. Ждать — нельзя, они приватизируют квартиру через подставных лиц, а я даже не узнаю.
Наутро я позвонил Лене. Бывшей жене. Мы с ней расстались без скандалов, просто разошлись, как два корабля. Она жила в съёмной однушке, работала администратором в фитнес-клубе.
— Серёж, если ты за деньгами, то у меня их нет, — сказала она сразу.
— Не за деньгами. Катю можно у тебя оставить на пару дней?
— А что случилось?
Я рассказал. Лена молчала минуту. Потом сказала:
— Знаешь, я всегда думала, что ты слишком мягкий. Слишком. Но сейчас… сейчас я в тебя верю. Забирай дочку.
Я не стал ждать. На следующий день пошёл к нотариусу. Не к своему, а к тому, который работал с Витей несколько лет назад — оформлял его новостройку. Старая женщина, строгая, в очках с толстой оправой. Я спросил, может ли она подтвердить, что Витя обещал мне квартиру при маме.
— Свидетельские показания — это к адвокату, молодой человек, — сказала она сухо.
— А как насчёт того, что он уже год не платит коммунальные? У меня квитанции все. И взлом замка. И…
— Вот это уже интереснее, — она сняла очки. — Рассказывайте.
Я рассказал всё. Про мамины слова. Про то, как Витя исчез, когда она болела. Про Ирину, которая закатывает глаза при моей дочери. Про взломанный замок и участкового, который не захотел помогать.
Нотариус слушала молча. Потом достала из стола визитку.
— Вам нужен не адвокат, — сказала она. — Вам нужен следователь. Вот номер, позвоните. Скажите, что я направила.
Я позвонил в тот же день.
Дальше всё закрутилось быстро. Следователь оказался мужиком лет пятидесяти, уставшим, но въедливым. Он пришёл в квартиру, осмотрел замок, опросил соседей. Тётя Зина из сорок пятой сказала, что видела, как двое мужчин возились с дверью три недели назад, но подумала — слесари.
— А почему не позвонили? — спросил следователь.
— А кто ж знал, что они воры, — пожала плечами тётя Зина. — Сказали, что хозяин прислал.
Ира и Витя не ожидали такого поворота. Через неделю они получили повестку. Я не видел их лиц, но представляю.
В суд я пришёл один. Катю оставил с Леной. Сидел на скамейке, сжимал в кармане мамину икону — ту самую, которую Ира «убрала из интерьера». Я нашёл её в мусорном пакете на лестничной клетке. Она была целая.
Витя приехал с адвокатом в дорогом костюме. Ирина надела чёрное платье, как на похороны. Она даже не поздоровалась со мной.
Судья — женщина лет сорока, уставшая, но внимательная. Она смотрела на нас поверх очков и, кажется, понимала больше, чем мы говорили.
— У вас равные доли, — сказала она. — Но есть заявление о незаконном вселении. И показания свидетелей. И взлом замка.
Адвокат Вити что-то говорил про семейные договорённости, про то, что «брат не возражал». Я молчал. Потом судья посмотрела на меня.
— Вы что скажете?
Я встал. Достал из кармана икону. Положил на стол.
— Моя мама просила меня не отдавать эту квартиру. Она хотела, чтобы здесь жила её внучка. И я обещал. А брат даже на похороны пришёл на десять минут.
Витя побледнел. Ирина дёрнулась, будто хотела что-то сказать, но судья подняла руку.
— Тишина в зале.
Решение вынесли через две недели. Моё. Витя и Ирина обязаны освободить квартиру. Плюс компенсация за аренду жилья на время, пока они там незаконно находились. Плюс судебные издержки.
Я не радовался. Я просто поехал за Катей.
— Пап, мы домой? — спросила она.
— Домой, — сказал я.
Когда мы открыли дверь, в квартире было пусто. Витины вещи исчезли. Новые шторы — тоже. На крючке в прихожей висела только мамина старая вешалка. На кухонном столе лежала записка.
Одной рукой я закрыл Кате глаза. Другой взял бумагу.
Там было одно слово: «Прости».
Катя отдёрнула мою ладонь.
— Что там, пап?
— Ничего, — сказал я. — Это неважно.
Я разорвал записку на мелкие кусочки и выбросил в мусорное ведро. Потом достал из сумки икону, повесил на место. Катя стояла рядом, смотрела.
— Бабушка бы обрадовалась, — сказала она тихо.
— Обрадовалась, — кивнул я.
Потом я сварил макароны. Мы сели за кухонный стол — старый, деревянный, мамин — и поужинали при свете люстры, которую Ирина не успела снять. Катя ела и улыбалась. Впервые за долгое время.
А я смотрел в окно. За окном горели фонари, падал снег, и на пятом этаже напротив какая-то семья зажигала гирлянду.
Я подумал: хорошо, что мама не видит, до чего мы докатились с братом. И тут же подумал другое: хорошо, что она не видит, как я сдержал слово.
Чайник закипел. Катя потянулась к чашкам. Я налил ей чай, себе — тоже. И мы сидели так, вдвоём, в тишине, и это было правильно.
