Первую жалобу Римма Аркадьевна написала в октябре.
Я тогда только переехала — ещё стояли нераспакованные коробки в коридоре, на кухне пахло свежей шпатлёвкой, и я по вечерам сидела на полу среди этих коробок и пила чай из термоса, потому что посуду ещё не нашла. Дочка Маша спала в спальне на надувном матрасе, завёрнутая в одеяло, которое я успела достать первым делом.
Стук в дверь был такой, что я решила — что-то случилось.
— Кто там?
— Откройте. Это ваша соседка.
Я открыла. На пороге стояла женщина лет шестидесяти пяти — в халате поверх платья, с бигудями на голове и с таким выражением лица, как будто она только что вышла с судебного заседания, где приговор был вынесен в её пользу.
— Вы Кузнецова? Из тридцать восьмой?
— Да, — сказала я. — Мы только переехали, ещё не всё…
— Слышу, что переехали. С шести утра слышу. — Она поджала губы. — У меня муж после инфаркта. Ему нужен покой.
Я посмотрела на часы. Было половина десятого вечера.
— Простите, — сказала я. — Мы старались не шуметь. Грузчики ушли ещё в три.
— Вы ходите. Туда-сюда. Каблуки.
Я опустила взгляд на свои ноги. На мне были тапочки. Разношенные, мягкие, почти без подошвы.
— Я постараюсь тише, — сказала я.
Она ушла, не ответив.
Через неделю мне позвонили из управляющей компании. Сказали, что поступила жалоба на шум из квартиры тридцать восемь. Попросили принять меры.
— Какой шум? — спросила я.
— Жалоба поступила на систематический шум в дневное и вечернее время, — монотонно прочитал девичий голос. — Просим принять меры.
— Я принимаю меры, — сказала я. — У меня семилетний ребёнок и коробки с вещами.
— Хорошо. Мы зафиксировали ваш ответ.
Коробки я разобрала за неделю. Маша пошла в школу, и по утрам мы уходили тихо — я держала её за руку, и мы спускались по лестнице на цыпочках, как будто крадёмся. Лифт у нас в доме шумный, я предпочитала пешком.
В ноябре пришла вторая жалоба. На этот раз на «несоблюдение санитарных норм» — Римма Аркадьевна написала, что из моей квартиры в подъезд проникает запах, который она охарактеризовала как «резкий химический». Я в тот день мыла полы с уксусом.
Девочка из управляющей компании снова позвонила. Снова монотонно прочитала. Я снова сказала, что приму меры.
Сосед с пятого этажа, Геннадий Петрович, встретил меня у почтовых ящиков и сочувственно покачал головой.
— Это Аркадьевна? — спросил он вполголоса, оглядевшись.
— Она.
— Она на всех пишет. На меня три года писала. Пока я не поменял входную дверь — она говорила, что моя скрипит и мешает спать мужу. — Он помолчал. — Я поменял дверь. Она стала писать на Сизовых из сорок второй.
— За что?
— За кота. Кот, мол, мяукает через стену.
Я прислонилась к почтовым ящикам.
— И что Сизовы?
— Ничего. Терпят. Тут все терпят, — сказал он и пошёл к лестнице.
Я стояла ещё немного с письмами в руках — рекламные листовки, квитанция за свет — и думала о том, что надо купить хороший коврик для прихожей, чтобы уж точно никакого звука от шагов.
Купила. Плотный, серый, с нескользящей основой. Постелила у двери и у кухни.
В декабре Римма Аркадьевна написала жалобу на то, что я курю на балконе и дым идёт к ней в форточку.
Я не курила никогда в жизни.
Это я и написала в своём ответе в управляющую компанию — первый раз я ответила письменно. Добавила, что готова предоставить справку от врача. Девочка сказала, что справка не нужна, жалоба зафиксирована, мой ответ тоже зафиксирован, всего хорошего.
Маша за ужином спросила:
— Мама, а почему та тётя в халате смотрит на нас так, как будто мы сделали что-то плохое?
— Она так на всех смотрит, — сказала я.
— Она добрая?
Я подумала.
— Она, наверное, очень устала, — сказала я.
Маша пожевала котлету, подумала тоже.
— От чего устала?
— Не знаю. Бывает, что люди устают и не понимают от чего.
Маша приняла это как ответ и больше не спрашивала.
*
Второй год начался с того, что Римма Аркадьевна написала жалобу в Роспотребнадзор.
Я узнала об этом не от управляющей компании, а от инспектора, который позвонил в дверь в среду в половина второго дня. Молодой парень в куртке с логотипом, с планшетом.
— Кузнецова Елена Сергеевна?
— Да.
— Поступила жалоба. Нарушение санитарных норм, — он сверился с планшетом. — Запахи, шум, предположительное несоблюдение правил содержания жилого помещения.
— Проходите, — сказала я.
Он прошёл. Осмотрелся. В квартире было чисто — я только что пришла с работы, но убираться успевала по выходным, и в будни тоже поддерживала порядок, просто потому что с беспорядком мне сложно думать.
Парень прошёлся по комнатам, заглянул на кухню, в санузел. Ничего не записывал. Потом сел на диванчик у прихожей и посмотрел на меня почти с сочувствием.
— Вы знаете, — сказал он, — я не первый раз по этому адресу. Вернее, не по вашему — по соседнему. Из тридцать седьмой жалобы поступают регулярно.
— Я знаю, — сказала я.
— Нарушений у вас нет, — он встал. — Я составлю акт. Жалоба признана необоснованной.
— Спасибо.
Он уже шёл к двери, потом обернулся:
— Вы бы всё-таки с ней поговорили. Люди иногда… — он подобрал слово, — иногда им просто нужно внимание. И тогда жалобы сами заканчиваются.
— Я пробовала, — сказала я.
— Ещё раз попробуйте.
Я закрыла за ним дверь и постояла в прихожей. Потом надела тапочки, прошла на кухню, поставила чайник. Пока он грелся, я думала о том, что, может быть, инспектор прав. Может быть, мне стоит позвонить в тридцать седьмую и сказать что-нибудь. Что-нибудь человеческое.
Чайник закипел. Я заварила чай, взяла чашку, вышла в комнату, включила телевизор и решила, что подожду.
Ждать оставалось ещё меньше двух лет, хотя я тогда этого не знала.
*
Летом Римма Аркадьевна написала жалобу на то, что я развешиваю бельё на балконе, и оно якобы капает на её балкон.
Физически это было невозможно — наши балконы разделены капитальной стеной и смотрят в разные стороны: мой на двор, её на улицу. Я сфотографировала расположение балконов, приложила схему дома из технического паспорта и отправила в управляющую компанию.
Пришёл ответ: жалоба признана необоснованной, заявитель уведомлён.
Геннадий Петрович сказал мне потом:
— Она ходила злая три дня. Ругалась с мужем. Слышно было.
— Мне жаль, — сказала я.
— Вам не должно быть жаль, — сказал он серьёзно. — Вы ничего не сделали.
— Всё равно жаль.
Он посмотрел на меня с каким-то удивлением, как смотрят на человека, который сказал что-то неожиданное, но правильное.
— Вы странная, Елена Сергеевна.
— Возможно.
Осенью второго года жалобы стали тише. Или мне так казалось — всего одна в октябре, на то, что я якобы громко разговариваю по телефону в подъезде и мешаю соседям. Я проверила себя — нет, в подъезде я по телефону не говорила принципиально, только дома или на улице.
Я написала об этом в ответе. Жалоба снова признана необоснованной.
В ноябре я случайно встретила Римму Аркадьевну у лифта.
Она была без мужа — одна, с сумкой из магазина. Тяжёлой на вид. Стояла и смотрела на кнопки лифта. Я подошла и нажала кнопку вызова.
Мы стояли рядом молча.
Лифт шёл долго.
— Как Виктор Иванович? — спросила я наконец. Мужа её звали Виктор Иванович — я знала это из жалоб, она всегда упоминала его.
Она повернулась и посмотрела на меня так, как будто я спросила что-то неуместное. Потом сказала:
— Плохо.
— Мне жаль.
Лифт приехал. Мы зашли. Она нажала три, я — четыре. Двери закрылись.
— Он не выходит уже месяц, — сказала она в стену перед собой.
— Это тяжело, — сказала я.
Двери открылись на третьем. Она вышла. Уже в коридоре, не оборачиваясь, сказала:
— У вас ребёнок топает по утрам.
— Я скажу ей, — ответила я.
Двери закрылись.
Я поднялась на четвёртый и долго стояла перед своей дверью, не доставая ключи.
*
Третий год начался с того, что Виктор Иванович умер.
Я узнала от Геннадия Петровича в феврале. Он встретил меня утром у почтовых ящиков с таким лицом, что я сразу поняла — что-то случилось.
— Сосед наш умер, — сказал он. — Из тридцать седьмой. Вчера.
— Виктор Иванович?
— Он.
Я помолчала.
— Она одна теперь?
— Одна. Дочь приезжала на похороны, уехала обратно в Питер.
Я купила в магазине самое простое — коробку печенья и пакет чая. Простое, потому что не знала что нужно, а что будет лишним. Позвонила в тридцать седьмую в субботу, когда дома была Маша — на случай, если Маша понадобится, чтобы разрядить обстановку.
Открыли не сразу. Потом дверь всё же открылась.
Римма Аркадьевна была без бигудей — волосы просто зачёсаны назад. Без халата, в тёмном платье. Меньше, чем обычно, — как будто стала ниже ростом.
— Это я, — сказала я. — Из тридцать восьмой. Кузнецова. Я хотела… — я протянула пакет с печеньем и чаем, — вот. Мне очень жаль о Викторе Ивановиче.
Она смотрела на меня секунду. Потом на пакет. Потом взяла.
— Проходите, — сказала она.
Я не ожидала.
— Маша, — сказала я дочке, — подожди здесь.
— Нет, пусть заходит, — сказала Римма Аркадьевна. — Там ботинки снимите.
Мы зашли.
Квартира была тёмная и очень тихая. Мебель старая, добротная — шкаф с книгами, круглый стол, стулья с высокими спинками. На окне герань. На стене фотографии.
Она поставила чайник. Маша сидела на диване тихо-тихо и смотрела на герань.
— Он болел три года, — сказала Римма Аркадьевна, доставая чашки. — Три года я не спала нормально. Ночью — проверить. Утром — лекарства. Всё подряд.
— Три года — это очень долго, — сказала я.
— Долго. — Она поставила чашки на стол. — Я всех ненавидела в это время. Всех, кто ходил просто так. Кто шумел. Кто жил просто так, без этого.
Я не сказала ничего.
— Вы не обижались? — спросила она, не глядя на меня. — На жалобы.
— Обижалась, — сказала я честно.
— Понятно, — она налила чай. — Я понимаю.
Мы пили чай. Маша попросила разрешения потрогать герань, Римма Аркадьевна сказала можно. Маша трогала листья осторожно, как будто боялась сломать.
— У неё запах особенный, — сказала Маша.
— Это и есть гераниевый запах, — сказала Римма Аркадьевна. — Его раньше от комаров держали.
— Правда?
— Правда.
Мы просидели минут сорок. Уходя, я сказала, что если что-то нужно — пусть звонит, и оставила номер телефона на листке.
Она взяла листок, посмотрела.
— Вы работаете? — спросила она.
— Да, бухгалтером.
— Понятно.
Жалоб в феврале не было. И в марте не было. И в апреле.
*
В мае в нашем доме объявили собрание жильцов.
Управляющая компания присылала уведомления раньше, но я никогда не ходила — всегда что-то совпадало, то работа, то Маша, то просто усталость. В этот раз пришло уведомление о том, что будут выбирать совет дома, и среди вопросов повестки — тарифы на обслуживание и ремонт крыши.
Крыша нас всех касалась — у Геннадия Петровича на пятом после дождей иногда проступали пятна на потолке. Он жаловался на это уже год.
Я пошла.
Собрание проходило в комнате для совещаний при управляющей компании — длинный стол, пластиковые стулья, флуоресцентный свет. Пришло человек двадцать. Геннадий Петрович пришёл, Сизовы из сорок второй с котом на руках — кот сидел спокойно, как будто тоже голосовать.
Римма Аркадьевна пришла тоже.
Она села в стороне, у стены. Я кивнула ей. Она кивнула.
Управляющая компания представила отчёт. Потом перешли к выборам совета дома. Нужно было пять человек.
— Есть желающие? — спросила женщина из управляющей компании, держа ручку наготове.
Тишина.
— Геннадий Петрович, — сказал кто-то сзади. — Ты всегда ходишь, вот и иди.
Геннадий Петрович вздохнул и согласился.
— Ещё кто?
Снова тишина.
— Кузнецова, — сказала вдруг Римма Аркадьевна.
Я повернулась.
— Что?
— Кузнецова Елена Сергеевна. — Она смотрела на женщину с ручкой. — Из тридцать восьмой квартиры. Предлагаю её.
— Я… — начала я.
— Вы разберётесь, — сказала Римма Аркадьевна коротко, как будто это уже решено. — Вы в жалобах разобрались. И в схемах. И в балконах.
В комнате засмеялись — негромко, не обидно.
— Ну что, Елена Сергеевна? — женщина с ручкой смотрела на меня.
Я подумала секунду.
— Хорошо, — сказала я.
Записали.
Нашлось ещё трое желающих. Совет сформировали. Собрание продолжилось — крыша, тарифы, контейнерная площадка. Я сидела и записывала, хотя никто не просил.
После собрания, когда все расходились, Римма Аркадьевна подошла ко мне у выхода.
— Вы умеете молчать, когда нужно, — сказала она.
— Я заметила, что вы тоже, — сказала я.
Она посмотрела на меня — долго, как смотрят, когда пытаются решить что-то для себя.
— У вас есть время в субботу? — спросила она наконец.
— Есть.
— Я делаю варенье. Из черноплодной. Маша любит сладкое?
— Очень, — сказала я.
— Тогда приходите. В два.
Она пошла к выходу. Я смотрела ей вслед — прямая спина, тёмное пальто, сумка на сгибе локтя — и думала о том, что три года — это долгий срок для чего угодно: для болезни, для войны, для обиды. И для того, чтобы наконец просто позвонить в соседскую дверь.
*
В субботу мы пришли в два.
Маша принесла с собой книжку — на случай, если будет скучно, — но книжка так и осталась лежать в кармане куртки. Потому что не было скучно.
Римма Аркадьевна показала Маше, как проверять готовность варенья — капля на блюдце, если не растекается, то готово. Маша капала с ложки очень серьёзно и проверяла с таким видом, как будто от этого зависело что-то важное.
— Не растекается! — сообщала она.
— Значит, готово, — говорила Римма Аркадьевна.
Я мыла банки. Кухня была маленькая, нас в ней было трое, и пахло черноплодной рябиной и сахаром — сладко, почти карамельно.
— У вас всегда так пахло? — спросила Маша.
— Когда варенье варю — да.
— А мама говорила, что у нас пахнет уксусом. Когда она моет полы.
— Это тоже хороший запах, — серьёзно сказала Римма Аркадьевна.
Я не удержалась и засмеялась. Она чуть улыбнулась — уголком губ, едва заметно, но всё же.
— Простите за жалобу про запах, — сказала я.
— Я написала много лишнего, — сказала она. — Я знаю.
Больше мы к этому не возвращались.
Варенье разлили по банкам. Одну банку Римма Аркадьевна завернула в газету и протянула Маше.
— Домой.
— Спасибо, — сказала Маша и прижала банку к себе обеими руками.
Мы уходили в четыре. В прихожей Римма Аркадьевна сказала:
— В следующий раз я научу её делать пирожки с капустой. Если хотите.
— Хотим, — сказала я.
— Договорились.
*
Первое заседание совета дома было в июне.
Нас было пятеро: я, Геннадий Петрович, Сизов из сорок второй, молодой парень с третьего — Артём, программист — и Наталья Васильевна с первого этажа, которая работала когда-то в ЖЭКе и всё про всё знала.
Мы сидели в той же комнате с флуоресцентным светом и составляли план работы на полгода. Наталья Васильевна говорила быстро и чётко, Артём записывал на ноутбук, Геннадий Петрович кивал. Сизов думал про своего кота.
Я думала про крышу.
— Крыша — первый вопрос, — сказала я. — У Геннадия Петровича пятна на потолке. Надо запросить акт осмотра кровли и смету на ремонт.
— Они смету дадут завышенную, — сказала Наталья Васильевна.
— Значит, запросим альтернативную оценку.
— Это можно?
— Это не только можно, это наше право как совета дома.
Наталья Васильевна посмотрела на меня с уважением.
— Вы разбираетесь.
— У меня был хороший опыт с жалобами, — сказала я.
Геннадий Петрович хмыкнул. Артём поднял голову от ноутбука и спросил:
— Это про соседку с третьего?
— С третьего этажа, — поправила я. — Да.
— Она всем писала. Мне тоже — что я работаю ночью и шумлю клавиатурой. Через две стены, представляете?
— Представляю.
— Она теперь не пишет?
— Нет, — сказала я. — Теперь не пишет.
Артём кивнул и вернулся к ноутбуку.
Мы работали ещё полтора часа. Разобрали контейнерную площадку, лампочки в подъезде, домофон на второй двери. Наталья Васильевна взяла на себя переговоры с управляющей компанией — она умела разговаривать с ними так, что они всё делали. Артём создал общий чат для жильцов. Геннадий Петрович записался ответственным за подъезд.
Я записалась ответственной за обращения.
— За жалобы? — спросил Сизов.
— За обращения, — сказала я. — Это не одно и то же.
*
В июле я познакомилась с остальными жильцами нашего подъезда по-настоящему.
Не так, как знакомятся в лифте — кивок, «добрый день», кнопка. А по-настоящему — через общий чат, который создал Артём, и через первую встречу во дворе по поводу клумбы.
Клумба была старая, заросшая, с останками того, что когда-то было цветником — несколько проволочных дуг, выцветший пластиковый бордюр, земля твёрдая как асфальт. Кто-то из жильцов написал в чат, что хорошо бы привести её в порядок к осени — посадить что-нибудь, хотя бы многолетники.
Написала женщина с седьмого этажа, которую я видела раньше только мельком — Оксана, у неё был маленький сын лет трёх и коляска, с которой она долго не могла справиться у подъезда.
Я однажды помогла ей с коляской. Она сказала спасибо, я сказала пожалуйста, и на этом наше знакомство заканчивалось — до чата.
В чате на её предложение откликнулись быстро. Артём написал «поддерживаю». Геннадий Петрович написал «у меня есть лопата». Сизов написал фотографию своего кота, который сидел на подоконнике — непонятно, что это значило, но все поставили лайк.
Я написала, что могу в субботу с утра.
Пришло шестеро — я, Оксана с сыном, Геннадий Петрович с лопатой, которая оказалась ещё советской, с деревянным черенком, Артём, и две женщины с четвёртого, которых я вообще не видела раньше. Маша была со мной.
Мы копали, рыхлили, сажали. Оксанин сын Данила возил игрушечный грузовик между клумбой и скамейкой и говорил, что он везёт землю. Маша ему помогала — насыпала ладошкой в кузов.
Геннадий Петрович сказал, что надо посадить ирисы — они неприхотливые и зимуют сами. Одна из женщин с четвёртого, Инна, сказала, что у неё на даче есть деленки, она привезёт в следующий раз.
— А пока — бархатцы, — сказала она. — Я купила. — И достала из пакета несколько пучков рассады с закрытой корневой.
Мы сажали. Потом Геннадий Петрович принёс воду в большой лейке, и мы поливали.
Данила заехал грузовиком прямо в клумбу, Маша засмеялась, Оксана схватила его за шиворот и сказала «куда», он засмеялся тоже — тем особым детским смехом, который бывает, когда тебя ловят.
— Хорошая клумба получается, — сказала вторая женщина с четвёртого, Люба. — Давно бы так.
— Давно, — согласился Геннадий Петрович.
Я думала о том, что давно — это как раз три года. Пока в нашем подъезде не было совета дома, не было чата, не было клумбы и этих шести человек во дворе в субботу утром.
Потом мы пили кофе — Артём принёс термос из дома. Стояли вокруг клумбы и смотрели на бархатцы.
— Они приживутся? — спросила Оксана.
— Должны, — сказал Геннадий Петрович. — Это бархатцы. Они везде приживутся.
Маша держала меня за руку. Я посмотрела вниз — она смотрела на клумбу с таким серьёзным выражением лица, как будто следила, не передумают ли бархатцы прямо сейчас.
— Мама, они красивые, — сказала она.
— Да, — согласилась я.
— Будем ещё сажать?
— Осенью Инна ирисы привезёт.
— А я буду помогать?
— Будешь.
Она кивнула и снова посмотрела на клумбу.
Я не думала тогда, что запомню эту субботу. Но запомнила — термос с кофе, советская лопата, бархатцы, Данила с грузовиком, и Маша, которая держит меня за руку и смотрит на первое дело, к которому мы вместе приложили руки в этом дворе.
*
В августе починили крышу.
Геннадий Петрович написал мне сообщение в чат: «Потолок сухой. Первый раз за два года. Спасибо».
Я написала: «Это Наталья Васильевна. Она переговоры вела».
Он написал: «И вы тоже».
Маша в это время была на даче у моей мамы. Я убирала квартиру одна, медленно, включив музыку — тихо, но всё же включив. Мыла полы уксусом. Запах стоял по всей квартире.
В дверь позвонили.
Я открыла. Римма Аркадьевна стояла с тарелкой, накрытой полотенцем.
— Пирожки с капустой, — сказала она. — Маша уехала, я знаю. Но вы тоже едите.
— Спасибо, — сказала я и взяла тарелку.
— Уксусом моете?
— Да.
— Хорошо дезинфицирует, — сказала она. — Я тоже так делаю.
Она пошла обратно к своей двери. Я смотрела на тарелку в руках.
— Римма Аркадьевна, — позвала я.
Она обернулась.
— Приходите пить чай. Пирожки вместе съедим.
Она помолчала секунду.
— Хорошо, — сказала она. — Только переоденусь.
Она зашла к себе и вышла через пять минут — в том же платье, но без халата. С маленькой жестяной баночкой в руке.
— Вот, — сказала она. — Это варенье из прошлого года. Из вишни. Я открыла — кислое немного, но с чаем хорошо.
— Проходите, — сказала я.
Мы пили чай на кухне. За окном был двор, во дворе играли дети, слышно было плохо — только иногда смех и скрип качелей.
— Я напишу в совет об освещении у подъезда, — сказала Римма Аркадьевна.
— Напишите мне, — сказала я. — Я разберусь.
— Вы разберётесь, — сказала она, без вопроса, как будто давно в этом уверена.
*
Я подлила ей чай.
За окном кто-то засмеялся. Пирожки оказались очень хорошими.
Маша потом спрашивала рецепт — записала в тетрадку, которую завела специально. Там у неё уже было три рецепта: бабушкин суп, мамины оладьи и теперь пирожки с капустой от Риммы Аркадьевны.
— Я буду их готовить сама, когда вырасту, — сообщила она.
— Когда вырастешь, — согласилась я.
— Или раньше. Ты меня научишь?
— Нас обеих Римма Аркадьевна научит, мы договорились.
Маша кивнула и убрала тетрадку в ящик стола — с таким видом, как убирают что-то ценное.
Я смотрела на неё и думала о том, что дети умеют принимать людей просто так, без предыстории. Для Маши Римма Аркадьевна была просто соседкой, которая варит варенье и делает пирожки и у которой на окне герань с особым запахом. Что было до этого — коробка с жалобами, звонки из управляющей компании, инспектор с планшетом — Маша не знала и не думала об этом.
Может быть, так и правильно. Может быть, некоторые вещи не нужно нести дальше того момента, когда они закончились.
Я прошла на кухню, вымыла чашки. Поставила сушиться. Посмотрела в окно — во дворе горел фонарь над клумбой, бархатцы на ночь закрылись, торчали оранжевыми шарами в полутьме.
Надо написать в чат, что фонарь над клумбой мигает, — подумала я. — Артём разберётся или я сама в управляющую компанию.
Это была уже обычная мысль. Рабочая. Из тех, что не тянут за собой ничего лишнего.
Я выключила свет на кухне и пошла спать.
*
Осенью я уже не считала, сколько времени прошло с последней жалобы.
Не потому что забыла — просто перестало быть важным. Есть вещи, которые перестают быть важными не тогда, когда их забываешь, а тогда, когда становятся частью другой истории. Той, в которой три года оказались не тремя годами войны, а тремя годами пути к тому, чтобы постучать в дверь с пакетом печенья.
Маша вернулась с дачи загорелая и с банкой смородинового варенья от бабушки.
— Мама, а мы ещё пойдём к Римме Аркадьевне?
— Пойдём, — сказала я.
— Она обещала показать, как делать пирожки.
— Я помню.
— А ты тоже будешь учиться?
Я посмотрела на дочь — загорелый нос, две косички, банка варенья прижата к животу.
— Буду, — сказала я.
Маша кивнула, как будто это было само собой разумеющееся, и пошла распаковывать сумку.
Я вышла в прихожую, сняла куртку и повесила на крючок.
За стеной — соседней, тридцать седьмой — было тихо. Просто тихо. Не той тишиной, которая давит, а той, которая бывает, когда всё на своём месте.
Я прошла на кухню и поставила чайник.
