У Анны Петровны муж ушел к молоденькой. Просто, буднично, как мусор вынес. Двадцать пять лет коту под хвост — так ей тогда казалось. Дети выросли: дочка Леночка университет заканчивала, сын Димка давно в столице жил, своим домом, внук у него подрастал.
А Анна осталась одна. Это было не просто горе, это была черная дыра, которая втягивала в себя весь свет. Она любила Виктора по-настоящему, глубоко, всем существом. И когда он, собирая спортивную сумку в прихожей, бросил через плечо, что она сама виновата — запустила себя, говорит только о ценах на картошку и ЖКХ, а молодая коллега смотрит на него с восхищением, — мир рухнул. Виктор сел в свою «Шкоду» и уехал. Даже дверью не хлопнул.
Анна выла белугой неделю. Потом начала действовать. Писала ему сообщения, звонила, унижалась, просила прощения за то, что стала старой и некрасивой. Похудела килограммов на пятнадцать — кожа обвисла, под глазами залегли черные тени. Одни глаза и остались гореть лихорадочным огнем.
Она цеплялась за соломинку. Пошла по бабкам. К одной ездили в область, та курицам головы рубила и воском лила. Сказала: вернется, жди, порог солью посыпь. Другой дед какой-то карты раскидывал, бормотал про венец безбрачия, который надо чистить. Анна платила деньги, покупала свечки, шептала заговоры на луну.Дети смотрели на неё с ужасом. Димка звонил из Москвы:
Мам, ну хватит уже. Папа предатель, забудь. Приезжай к нам, поживешь, развеешься. У нас воздух чистый, парк рядом.
Сынок, да куда я поеду? — отвечала Анна тусклым голосом. — А вдруг Витя позвонит? Бабушка Таисия сказала, до года ждать надо, переломный момент будет.
Но год прошел. Потом второй. Третий. Семь лет утекло сквозь пальцы. Жизнь шла где-то там, снаружи. Внук Антошка пошел в первый класс — такой серьезный парень на фото, копия молодой Виктор. Присылали видео: вот они в аквапарке, вот на море в Турции, вот Новый год празднуют.
Анна смотрела эти ролики и чувствовала себя призраком. Она поздравляла их, желала счастья, но внутри всё застыло. Она перестала покупать себе одежду. Зачем? Дома сидишь, людей стыдишься. Носила старые кофты Виктора, которые висели в шкафу и пахли его одеколоном.
В театры её подруга Верка звала — отказывалась. На день рождения коллеги звали в ресторан — придумывала отговорки. Всё ждала. Сидела у окна, прислушивалась к шуму машин во дворе. Каждый звук тормозов заставлял сердце подпрыгивать: он? приехал?
… И ведь дождалась. Прошло ровно семь лет. Телефон зазвонил вечером. Номер незнакомый, московский.
Аня, привет. Это я.
У неё ноги подкосились. Схватилась за косяк, чтобы не упасть.
Витя… Витенька… Ты откуда?
Из аэропорта. Можно я приеду? Я многое понял, Ань. Ошибся я жестоко. Эта стерва меня ободрала как липку, квартиру отсудила почти. Работы толком нет. Я старый стал, никому не нужный. Домой хочу. К тебе.
Анна слушала этот родной голос и плакала. От счастья, от облегчения. Правду бабушка Таисия говорила! Не зря свечи жгла!
Конечно приезжай, Витя! Жду! Я ужин приготовлю…
Она заметалась по квартире. Достала парадную скатерть, которую стелили раз в году. Приготовила его любимую рыбу под маринадом, купила бутылку хорошего коньяка. Переоделась в платье, которое берегла, накрасила губы.
Звонок в дверь раздался около девяти. Анна распахнула её с улыбкой. На пороге стоял он. Те же залысины, тот же знакомый профиль. Только морщин больше, и пиджак помятый, дешевый какой-то. Но главное было не это. От него пахло чужим, другой жизнью. Перед ней стоял совершенно посторонний мужчина, который почему-то носил лицо её мужа.
Ну, здравствуй, родная, — сказал он, проходя в коридор и ставя на пол старую дорожную сумку. — Простишь блудного сына?
Сели за стол. Виктор ел жадно, чавкал — отвык от домашней еды. Наливал коньяк, пил, не закусывая. Говорил. Рассказывал скучные истории про свои неудачи в Москве, про начальника-сволочь, про кредиты. Голос был тот же, слова знакомые, а смысл — пустой. Он сидел напротив, занимал место, дышал воздухом, а Анне хотелось открыть окно, чтобы сквозняк вынес его вон.
Он тяготил её. Как засидевшийся неприятный гость тяготит хозяев. Ей нечего было ему сказать. Все слова любви высохли за эти семь лет ожидания. Остался только пепел. Когда он начал клевать носом над тарелкой, Анна молча встала. Постелила ему чистое белье на диване в зале. Укрыла пледом.
Спокойной ночи, — буркнул он, уже засыпая.
Она ничего не ответила. Сама ушла в спальню. Села на кровать. За окном шумел октябрь. Деревья стояли голые, мокрые, асфальт блестел от фонарей. Черное небо давило на стекла. Анна посмотрела на свое отражение в темном окне. Кто эта седая женщина с потухшим взглядом? Семь лет. Семь зим. Семь весен. Сколько поездок она пропустила? Сколько фильмов не посмотрела? Она могла бы гулять по набережной, могла бы поехать к морю. Могла бы нянчить внука каждые выходные.
Семь лет жизни — красивых, живых лет, пока она еще могла радоваться солнцу — она вычеркнула. Заморозила себя ради этого вот храпящего на диване человека. Желание сбылось. Самое заветное желание исполнилось. Он вернулся. И теперь Анна хотела только одного: чтобы он исчез из её квартиры. Утром он проснулся бодрый, сходил в магазин, пытался шутить. Хлопал её по плечу:
Ничего, мать, прорвемся! Главное — мы снова семья. Я дома.
Анна мыла посуду и смотрела на его руки. Чужие руки. Вечером Димка позвонил узнать, как дела.
Мам, пустишь его обратно? — спросил сын осторожно.
Пустила уже, — глухо ответила Анна.
Слушай, мам… — Димка помолчал. — Если он тебя обидит или хоть намек даст, что ты опять «старая» — скажи мне. Я приеду и выставлю его чемоданы на лестницу. Поняла? Ты у нас одна. Живи для себя наконец. Мы тебя очень ждем в гости на каникулы, Антошка соскучился.
Анна положила трубку. Посмотрела на спину мужа, который смотрел телевизор в гостиной. Ночью, когда он уснул, она тихо зашла в зал. Открыла его сумку. Там лежало грязное белье, пара книжек в мягких обложках и старенький кнопочный телефон. Никакого богатства он не привез. Привез только своё разочарование и привычку требовать борщ.
Утром она сварила кофе. Поставила перед ним чашку.
Витя, послушай меня внимательно, — сказала она спокойно, глядя ему прямо в глаза.
Впервые за долгие годы её голос звучал твердо.
Я благодарна тебе за звонок. Правда. Ты снял меня с паузы. Я думала, моя жизнь закончилась в тот день, когда ты уехал. А оказывается, я просто поставила её на беззвучный режим.
Он нахмурился, перестал жевать бутерброд.
Ты чего, Ань? Опять начинаешь? Давай без драм. Я вернулся, будем жить.
Нет, Витя. Жить будешь ты. Один. Где хочешь. Я свой срок отбыла. У меня дети растут, внук в школу ходит. Мне шестьдесят два года, а не сто. Я завтра путевку в санаторий возьму. А потом к детям поеду.
Да кому ты нужна там! — взорвался он. — Я законный муж! Прописка у меня тут!
Была, — кивнула Анна. —Квартира добрачная моя, я выписала тебя через суд.
Она положила перед ним лист бумаги с синей печатью. Виктор схватил бумагу трясущимися руками. Пробежал глазами. Лицо пошло красными пятнами.
Стерва… — выдохнул он. — Всю жизнь мне испортила! Я думал, ты тут сохнешь, овца покорная!
Я и сохла, — согласилась Анна. — Медленно, трудно. Знаешь, самое страшное не то, что ты ушел. Самое страшное — что я чуть не похоронила себя заживо ради твоего возвращения. Вставай. Твоя электричка уходит через час.
Через сорок минут входная дверь закрылась. На этот раз щелчок замка прозвучал не как выстрел в сердце, а как точка в конце долгого, мучительного существования.
Анна прислонилась спиной к двери. По щекам текли слезы. Но это были другие слезы. Слезы освобождения. Ей было бесконечно жаль тех семи лет, потраченных на ожидание фантома. Но впереди была жизнь. Может быть, короткая, может быть, одинокая. Но настоящая. Своя.
Она подошла к зеркалу, стерла салфеткой размазавшуюся тушь. Поправила волосы. «Всё меняется, — подумала она. — Даже если больно, нельзя предавать себя. Тех, кто действительно ждет — детей, внуков — предавать нельзя. И вычеркивать день за днем в надежде на прошлое — преступление против собственного времени».
Анна сняла со стены общую фотографию двадцатилетней давности, где они с Виктором молодые и счастливые, и убрала её в альбом. Затем заварила себе чай с мятой, накинула теплую шаль и села в кресло смотреть в окно. Осень была прекрасной. Её осень.
