Вечером ванная пахла миндалём и чуть-чуть жестью от старого крана, который Сергей всё обещал поменять третий год. Вера сняла с полки маленькую стеклянную баночку, отвинтила крышку, набрала на подушечку безымянного пальца немного крема и коснулась кожи под глазами — там, где к концу дня собиралась усталость. Крем ложился прохладно, чуть стягивал, потом отпускал. За окном гудел троллейбус, разворачиваясь на кольце, свет фар прошёл по кафелю и погас.
Это был её час. Пятнадцать минут между тем, когда посуда вымыта, и тем, когда нужно ложиться. Она не красилась на ночь, она себя приводила в порядок — так, как когда-то делала её мать, стоя перед зеркалом в халате, с той же неторопливостью, будто впереди ещё целая жизнь и торопиться некуда.
— Опять мажешься? — Сергей стоял в дверях, привалившись плечом к косяку. — Свет на весь дом жжёшь.
— Пять минут, — сказала Вера, не оборачиваясь.
— Пять минут по часу, — он усмехнулся. — Вер, ну ты хоть в зеркало-то смотри. Тебе пятьдесят. Каким кремом ни мажь, моложе не станешь. Смирись уже с морщинами, как все нормальные люди.
Она посмотрела на него в отражении. Сергей за последний год отяжелел, живот перевесил ремень, но он этого будто не замечал. Замечал он только её баночки.
— Я не молодею, Серёж, — ровно сказала она. — Я за собой ухаживаю. Это разные вещи.
— Разные, — фыркнул он и ушёл, шаркая тапками.
Вера закрутила крышку. Провела пальцем по краю раковины, стирая случайную каплю. В зеркале на неё смотрела женщина с усталыми глазами, с сеточкой морщинок у век, с чистым, ухоженным лицом. Ей нравилось это лицо. Оно было её собственное, заработанное годами, и она не собиралась его стыдиться.
Утром пришла Жанна.
Золовка появлялась обычно без звонка, с сумками, с новостями, с готовностью занять кухню на весь день. Сергей сестру любил и слегка перед ней робел — Жанна была старше на четыре года, разведённая, громкая, с привычкой говорить так, будто её мнение — единственно верное.
— О, а вот и наша красавица, — протянула Жанна, увидев на трюмо в прихожей знакомый набор баночек. — Вер, это всё твоё богатство? Сыворотки, кремчики. Сколько ж ты на это денег спускаешь?
— Немного, — сказала Вера, вешая её пальто.
— Немного, — передразнила Жанна, беря одну баночку и вертя её в руках. — Тыща? Полторы? За баночку с воздухом. Серёж! — крикнула она в комнату. — Ты знаешь, что твоя жена на кремА зарплату кладёт?
— Знаю, — донеслось из комнаты. — Я ей говорю: смирись, мол, годы не те. Не слушает.
Жанна поставила баночку и посмотрела на Веру с той жалостливой снисходительностью, от которой всегда сводило скулы.
— Верунь, ну правда. Мы ж не девочки. Мне пятьдесят четыре, я давно на всё это рукой махнула. Помылась, кремом детским мазнула — и хорошо. А ты как будто замуж собираешься. Для кого стараешься-то?
— Для себя, — сказала Вера.
— Для себя, — Жанна закатила глаза и пошла на кухню, уже по-хозяйски. — Слышь, я чайник поставлю. И разговор есть.
Разговор Вера почувствовала заранее — по тому, как Жанна села, как расправила скатерть ладонью, как переглянулась с братом. Так садятся, когда пришли не в гости.
— В общем, дело такое, — начала Жанна, обхватив кружку. — Я с квартирой своей влипла. Ремонт затеяла, а там трубы полопались, соседей залила, теперь платить. И жить пока негде — у меня всё вскрыто. Я подумала: чего я по съёмным буду мыкаться, когда у брата такая квартира. Двушка большая. Пущу корни на пару месяцев, а там разберусь.
Вера медленно опустила ложку.
— На пару месяцев, — повторила она.
— Ну да. Что такого? Родня же. — Жанна отхлебнула чай. — Серёж вон не против.
Сергей развёл руками, будто вопрос был давно решён.
— Вер, ну сестра всё-таки. Куда ей деваться.
— Я не про то, что деваться некуда, — сказала Вера. — Я про то, что меня спросить надо было.
— А чего тебя спрашивать? — Жанна пожала плечами. — Квартира-то Серёжина. Муж и жена — одна сатана, всё общее. Тебе жалко угол родному человеку?
Вера смотрела на кружку. Пар над чаем поднимался ровной струйкой и таял.
— Квартира не Серёжина, — сказала она тихо.
Жанна засмеялась.
— Ой, началось. Общее, Верунь, общее. Вы в браке двадцать пять лет.
— Двадцать шесть, — поправила Вера. — И квартира не общая. Она моя. Мне её мама оставила.
На кухне стало тихо. Сергей заёрзал.
— Ну, оставила, — сказал он. — Формально. А по жизни-то мы тут вместе живём.
— По жизни — да, — согласилась Вера. — А по документам — квартира моя. Досталась по наследству. Это не совместно нажитое.
— Да какая разница, — отмахнулась Жанна. — Наследство, не наследство. Ты жена, он муж. Всё пополам.
Вера подняла глаза.
— Наследство не делится, Жанн. То, что человек получил в наследство, остаётся только его. Даже в браке. Так закон устроен.
Она сказала это без нажима, буднично, как говорят о погоде. Но Жанна вдруг посмотрела на неё пристальнее, будто впервые увидела не безответную невестку, которая вешает пальто и ставит чайник, а кого-то другого.
— Ты откуда такая умная? — спросила Жанна.
— Я двадцать лет в регистрации работала, — сказала Вера. — Права, сделки, выписки. Мне про наследство и совместное имущество рассказывать не надо.
Она встала, собрала пустые чашки, отнесла в раковину. Спина прямая, движения спокойные. Она не повышала голоса ни разу.
Вечером, когда Жанна уехала за вещами — «раз уж всё решили», как она выразилась, хотя ничего решено не было, — Сергей поймал Веру в коридоре.
— Ты чего сцену устроила? — прошипел он. — Сестра при тебе, а ты про документы. Стыдно.
— Я не устраивала сцену, — сказала Вера. — Я сказала правду.
— Правду. — Сергей скривился. — Тебе жалко, да? На кремА тыщи, а родне угол жалко.
Вот оно опять — крема. У них всё сходилось на этих баночках, будто в них была вся её вина.
— Серёж, — сказала Вера. — Ты правда думаешь, что дело в кремах?
— А в чём?
— В том, что ты меня двадцать шесть лет считал приложением к своей жизни. И вдруг оказалось, что квартира, в которой ты живёшь, — моя. И тебе это неудобно.
Сергей замолчал. Потом махнул рукой и ушёл к телевизору.
Ночью Вера долго лежала с открытыми глазами. Рядом ровно дышал муж. Она думала о матери. Мама всю жизнь прожила в этой квартире, сначала с отцом, потом одна. Умирая, сказала: «Верунь, квартиру на тебя оформила. Одну тебя. Ты меня не спрашивай почему. Просто пусть будет твоё. Женщине надо, чтоб хоть угол был свой, куда никто не войдёт без спроса».
Тогда Вера не поняла. Сейчас начинала.
Она встала, тихо прошла в ванную, включила маленький свет над зеркалом. Взяла баночку. Не потому что кожа требовала — просто чтобы почувствовать привычное, своё. Крем лёг прохладно. В зеркале — усталое лицо, но взгляд твёрдый.
«Женщине надо, чтоб хоть угол был свой».
Жанна въехала через два дня. С чемоданами, с коробками, с феном, с косметичкой размером с саму косметичку Веры — только внутри был совсем другой набор. Она заняла маленькую комнату, ту, где Вера держала швейную машинку и книги, и первым делом вынесла машинку в коридор.
— Ты ж всё равно не шьёшь, — сказала она.
— Шью, — сказала Вера, но машинку в коридоре оставила. Пока.
Дни пошли странные. Жанна вставала поздно, кухню занимала надолго, разговаривала громко по телефону с подругами, обсуждая брата и невестку так, будто их не было в квартире.
— …да живут как соседи, — доносилось из комнаты. — Она вся в кремах своих, он в телевизоре… нет, ну а чего ты хочешь, в пятьдесят-то… ой, слушай, она реально верит, что от морщин что-то помогает…
Вера слышала. Вера молчала. Она давно научилась не отвечать на то, что говорится не в лицо, а сквозь стену.
Эту привычку — молчать — она вынесла из работы. Двадцать лет за стойкой, окошко, стекло, бесконечная лента людей с документами, с бедами, с претензиями. Люди приходили в самый острый момент своей жизни: делили квартиры после развода, вступали в наследство после похорон, отбирали доли у родни, судились с бывшими. Вера принимала бумаги, проверяла, объясняла. И научилась не вздрагивать от чужого крика, не отвечать на грубость, держать лицо ровным, как гладь.
Она помнила одну женщину — та приходила несколько раз, худая, с трясущимися руками. Пустила в квартиру взрослого сына с женой «на время», прописала обоих, а потом жена сына оказалась хваткой, развернула там свою жизнь, и когда женщина захотела, чтобы они съехали, начался ад. Суды, экспертизы, «а куда мы пойдём, у нас ребёнок». Женщина плакала у окошка: «Я ж от доброты. Я ж своего сына пустила. А теперь в собственной квартире как чужая».
Вера тогда была молодая, ей было её жалко, но она мало что могла — только принять очередную бумагу. А урок запомнила навсегда: доброта, не подкреплённая расчётом, оборачивается против того, кто добр. Впустить легко. Выпустить — годами.
Она думала об этом теперь, слушая, как Жанна за стенкой обживается, переставляет, командует. Впустить легко.
Однажды днём позвонила Люба — бывшая коллега, с которой они просидели рядом полжизни за соседними окошками. Люба вышла на пенсию годом раньше и теперь звонила иногда, поговорить.
— Ну как ты, Верунь? — спросила Люба. — Голос какой-то не такой.
— Золовка ко мне переехала, — сказала Вера, отойдя с телефоном на балкон, чтобы не слышали. — С квартирой у неё беда, вот и живёт. Прописаться просит.
Люба на том конце замолчала.
— Вер, — сказала она наконец. — Ты не вздумай.
— Не вздумаю.
— Ты помнишь, что мы за этим окошком навидались? Прописала — считай, отдала. Родня, не родня — потом не отскребёшь.
— Помню, Люб. Я ей так и сказала.
— Молодец, — Люба помолчала. — А Серёга твой что?
— А Серёга на стороне сестры, — сказала Вера. И, сама от себя не ожидая, добавила: — Он мне вчера опять про морщины. «Смирись, для кого стараешься». Знаешь, Люб, я двадцать шесть лет старалась быть удобной. А недавно поняла: я себя-то и потеряла где-то по дороге.
— Ой, Верунь, — вздохнула Люба. — Ты не потеряла. Ты просто затихла. А это разное. Затихшую-то ещё можно разбудить.
Вера смотрела с балкона на серый двор, на голые тополя, на детскую площадку, где мать катала на качелях малыша.
— Мама мне квартиру одной оставила, — сказала она. — Не пополам с Серёжей. Одной. Я всё думала, почему. А теперь понимаю. Она будто знала. Будто оставила мне не квадратные метры, а право сказать «нет».
— Мудрая была у тебя мама, — сказала Люба.
Они поговорили ещё немного — про давление, про пенсию, про Любину дачу. Вера положила трубку, но слова «затихшую можно разбудить» остались с ней на весь день, как тёплый камушек в кармане.
Но однажды за ужином Жанна перешла границу.
Они сидели втроём. Вера подала котлеты с картошкой, разложила по тарелкам. Жанна ела и рассуждала.
— Вер, я тут подумала, — сказала она, вытирая губы. — Раз квартира твоя, — она сделала ироничное ударение, — а мне жить надо, давай ты меня пропишешь. Ну, временно хотя бы. А то мне на работе справку требуют, регистрацию. Тебе несложно, а мне поможешь.
Вера положила вилку.
— Прописать, — повторила она.
— Ну да. Регистрация по месту жительства. Или временная. Как проще.
Сергей молчал, но смотрел на Веру выжидающе — было видно, что этот разговор они с сестрой уже вели.
— Жанн, — сказала Вера. — Регистрация — это не справка для галочки. Это право пользования жильём. Ты прописываешься — и выписать тебя потом можно только через суд, если ты сама не захочешь.
— Да куда я денусь, — засмеялась Жанна. — Отремонтируюсь и съеду.
— Может, съедешь, — сказала Вера. — А может, нет. И тогда это будет моя проблема на годы. Человека, прописанного в квартире, не выставишь просто так на улицу. Даже собственник. Суд смотрит, есть ли у человека другое жильё, куда идти. Начнутся тяжбы.
— Ты меня уже в суд тащишь? — вскинулась Жанна. — Я к тебе по-родственному, а ты про суды!
— Я тебе объясняю, как это устроено, — ровно ответила Вера. — Чтобы ты понимала, о чём просишь. Ты просишь не мелочь. Ты просишь право на мою квартиру.
Тут вмешался Сергей.
— Вер, ну что ты, ей-богу, — поморщился он. — Родная сестра просит помочь, а ты ей юридический ликбез. Пропиши, и дело с концом. Что она, объест тебя?
— Дело не в объест, — сказала Вера. — Дело в том, что это моё жильё, и распоряжаться им буду я.
— Ой, распоряжаться она будет, — Жанна отодвинула тарелку. — Королева. Крема, распоряжаться. Ты на себя посмотри вообще. Пятьдесят лет, а всё в облаках. Думаешь, ты особенная, что ли? Обычная тётка, как все. Сиди уже тихо и радуйся, что муж не бросил.
Вот теперь стало тихо по-настоящему.
Вера смотрела на золовку долгим, спокойным взглядом. Не злым — именно спокойным, и от этого спокойствия Жанна вдруг чуть осеклась.
— Что муж не бросил, — медленно повторила Вера. — Скажи, Жанн, а с чего ты решила, что это он меня не бросил, а не я его?
— Чего? — Жанна растерялась.
Сергей нахмурился.
— Ты это к чему?
Вера встала. Собрала тарелки — не потому что нужно было убирать, а потому что руки просили дела. Отнесла в раковину. Постояла спиной к ним, глядя в тёмное окно. Потом обернулась.
— Я вам сейчас кое-что скажу, — произнесла она. — Оба слушайте, чтоб потом не пересказывать по десять раз.
Она села обратно, сложила руки на столе.
— Эта квартира — моя. По наследству от мамы. Это личное имущество, оно ни в каком разделе не участвует, ни при каком раскладе. Ни ты, Серёж, ни ты, Жанна, никаких прав на неё не имеете. Ноль.
— Мы знаем, ты уже говорила, — буркнул Сергей.
— Знаете, — кивнула Вера. — Но не поняли. Поэтому повторяю. Я вас сюда пускаю. Живёте вы здесь, потому что я так решила. Не потому что имеете право, а потому что я разрешаю. И разрешение это я могу забрать.
— Ты мужа из дома выгоняешь? — Жанна попыталась усмехнуться, но вышло неуверенно.
— Я никого не выгоняю, — сказала Вера. — Я объясняю расстановку. А то у вас в головах картинка, будто я тут из милости живу. Мажусь кремами, потому что дурочка. Тихая, потому что забитая. — Она помолчала. — Я тихая не потому что забитая. Я тихая, потому что мне не с кем тут разговаривать двадцать лет.
Сергей открыл рот, чтобы что-то сказать, но она подняла ладонь.
— Дай договорю. Ты, Серёж, каждый вечер мне про морщины. «Смирись, годы не те, для кого стараешься». А я стараюсь не для кого-то. Я за собой ухаживаю, потому что я себя не бросила. В отличие от тебя. И вот это тебя злит. Не крема. А то, что я себя не бросила, а ты — да.
В кухне повисло молчание. Кран капал. Одна капля, вторая.
— А ты, Жанна, — продолжила Вера, повернувшись к золовке, — пришла в мой дом и решаешь, кому где жить, где стоит моя швейная машинка и куда её вынести. Пропиши тебя. Знаешь, что такое прописать? Это отдать кусок своего единственного угла человеку, который через месяц забудет, что был гостем. Я в регистрации двадцать лет отработала. Я видела сотни таких историй. Пустили родню на время — потом судятся годами, чтоб выписать. Я эти дела наизусть знаю. И я в такую историю не полезу.
— Да не собираюсь я судиться, — пробормотала Жанна, но уже тише.
— Может, и не собираешься, — согласилась Вера. — Но я не про твои намерения. Я про то, что я не обязана рисковать своим единственным жильём ради чьего-то удобства. Хочешь регистрацию — снимай квартиру и прописывайся там официально, у хозяина. Хочешь помощи с ремонтом — я подскажу, куда обратиться, у кого твои соседи компенсацию взыскивать будут. Но прописки в моей квартире не будет. Точка.
— Ишь ты, — Жанна прищурилась, и в голосе прорезалась злость. — А раньше мышкой была. Пикнуть боялась. Я думала, ты вообще без языка. Что это тебя так разобрало-то? Мамка твоя квартиру оставила — и всё, корону надела?
— Мама тут ни при чём, — сказала Вера. — При чём то, что я наконец сообразила: если я и дальше буду молчать, вы меня из моей же квартиры вытесните по сантиметру. Сначала машинку в коридор. Потом прописку. Потом долю. Я это кино видела. Двадцать лет за окошком.
— Да кому ты нужна с долей своей, — фыркнула Жанна, но уже без прежней уверенности.
— Вот и хорошо, что не нужна, — спокойно ответила Вера. — Значит, и говорить не о чем.
Сергей переводил взгляд с сестры на жену и обратно. Он привык, что эти двое — фон его жизни: жена подаёт, сестра советует, а он посередине, вроде главный. А сейчас что-то сдвинулось, и главным он себя больше не чувствовал.
— Может, хватит уже? — сказал он неуверенно. — Поели, и ладно.
— Не хватит, Серёж, — сказала Вера. — Раз уж начали, договорим до конца. Чтоб потом не было «а я не знал», «а я не понял».
Жанна молчала, комкая салфетку.
— Жить пока можешь, — добавила Вера чуть мягче. — Пока с квартирой не разберёшься. Но как гостья. По моим правилам. Машинку вернёшь в комнату. И по телефону про меня за стенкой обсуждать перестанешь — я всё слышу.
Жанна вспыхнула.
— Я не…
— Слышу, — повторила Вера спокойно. — Стены тонкие.
Сергей сидел, уставившись в стол. Потом поднял голову.
— Вер, — сказал он непривычно тихо. — Ты чего это вдруг… раньше молчала.
— Раньше молчала, — согласилась она. — Двадцать лет молчала. Мама умерла в марте, помнишь? С тех пор что-то во мне поменялось. Она мне перед смертью сказала: женщине надо, чтоб хоть угол был свой, куда никто без спроса не войдёт. Я тогда не поняла. А теперь понимаю. Это — мой угол. И входить сюда будут по спросу. В том числе ты.
Она встала, подошла к окну, поправила штору. За стеклом горели окна соседнего дома, кто-то жил свою жизнь, чужую, тёплую.
— Я не злюсь на вас, — сказала она, не оборачиваясь. — Правда. Просто я долго думала, что если я буду тихая и удобная, меня будут любить. А оказалось — меня просто перестали замечать. И кремА мои стали смешными. И я сама стала смешной. Тётка в облаках. — Она обернулась. — Так вот. Тётка в облаках — собственник этой квартиры и решать, как здесь жить, будет она.
Жанна встала первой. Молча собрала свою тарелку — впервые за эти дни, — отнесла в раковину. Постояла.
— Я машинку верну, — сказала она глухо. — Завтра.
— Хорошо, — кивнула Вера.
Ночью Сергей не спал. Вера чувствовала, как он лежит рядом с открытыми глазами, как ворочается, как вздыхает. Раньше он засыпал через минуту, едва коснувшись подушки, — а теперь лежал, будто впервые за много лет ему было о чём подумать.
— Вер, — сказал он в темноту. — Ты спишь?
— Нет.
Он помолчал.
— Я и не знал, что ты столько лет всё это в себе держишь. Про окошко, про то, что тебе поговорить не с кем. Ты ж никогда не жаловалась.
— А ты спрашивал? — тихо сказала Вера. — Ты меня хоть раз за последние годы спросил, как у меня день прошёл? Не «что на ужин», а как я? Что у меня внутри?
Сергей не ответил. И это его молчание было честнее любого ответа.
— Я не в упрёк, — сказала Вера мягче. — Просто так вышло. Ты жил своей колеёй, я — своей. И колеи разошлись, а мы и не заметили. Живём в одной квартире, спим в одной кровати, а как соседи. Твоя сестра, кстати, правильно по телефону сказала. Слышала я.
— Дура она, — буркнул Сергей.
— Не дура. Просто вслух сказала то, что мы оба знаем.
Он снова замолчал. Потом тихо:
— А ты правда думала меня бросить?
Вера долго молчала.
— Не знаю, Серёж, — сказала она наконец. — Иногда думала. Когда ты в сотый раз про морщины. Знаешь, что обиднее всего? Не то, что стареем. Стареют все. А то, что ты как будто ждал, когда я сдамся. Перестану за собой следить, махну рукой, стану как все. И тогда тебе будет спокойно — что я такая же, что мне тоже нечего ловить. А я не сдалась. И тебя это бесило.
Сергей молчал.
— Я не хочу тебя бросать, — сказала Вера. — Я хочу, чтоб ты меня видел. Не крема мои считал, а меня. Разница есть?
— Есть, — глухо ответил он.
Утром Жанна вернула машинку в комнату. Сама, без напоминаний, кряхтя протащила её через коридор. Потом на кухне налила две кружки чая и одну поставила перед Верой.
— Слушай, — сказала она, не глядя в глаза. — А что за компенсация с соседей? Ты говорила. Как это?
— Садись, — сказала Вера. — Расскажу.
И они сели рядом, две немолодые женщины, и Вера объясняла — про акты о заливе, про то, что нужно зафиксировать ущерб, вызвать оценщика, про то, куда писать и в какие сроки, спокойно, по делу, как когда-то объясняла за стойкой сотням людей. Жанна слушала внимательно, кивала, что-то записывала на салфетке огрызком карандаша.
— Слушай, — сказала она вдруг, отрываясь от записей. — А чего ж ты за окошком двадцать лет сидела и молчала дома? Ты ж вон как всё знаешь. Тебе цены нет.
— Дома не спрашивали, — просто сказала Вера. — За окошком спрашивали — я отвечала. А дома я подавала на стол.
Жанна отложила карандаш. Посмотрела на невестку по-другому — будто впервые за все годы разглядела в ней человека, а не приложение к брату.
— Знаешь, — сказала она хрипло, — я ведь тоже… мне после развода никто и слова доброго. Я вот и хорохорюсь, командую. А внутри — так же пусто, как и у тебя, наверное. Только ты кремами лечишься, а я — чужими квартирами. — Она усмехнулась криво. — Извини, что машинку вынесла. И что по телефону. Дура была.
— Проехали, — сказала Вера.
И в какой-то момент Жанна подняла голову.
— Вер, — сказала она. — А крем правда помогает? От этого, под глазами.
Вера чуть улыбнулась.
— Не помолодеешь, — сказала она. — Но за собой поухаживаешь. Это разные вещи.
— Покажешь? — спросила Жанна.
Вера кивнула.
Вечером в ванной пахло миндалём. Вера сняла с полки маленькую баночку, отвинтила крышку. Рядом стояла Жанна, неловкая, будто первый раз в жизни решила посмотреть на себя внимательно. Вера набрала немного крема на палец.
— Вот так, — сказала она. — Не втирай. Просто приложи. Кожа сама возьмёт, сколько надо.
Жанна повторила. Посмотрела в зеркало на своё лицо, на морщинки, на усталые глаза, и, кажется, впервые не отвернулась.
Сергей стоял в дверях. Смотрел на них двоих у зеркала — жену и сестру, склонившихся к своим отражениям. Молчал. В его лице было что-то растерянное, будто он вернулся домой и не сразу узнал собственную квартиру. Потом сказал негромко:
— Кран завтра поменяю. Задолбал капать.
— Поменяй, — сказала Вера, не оборачиваясь.
— И это… — он замялся. — Вер. Ты сегодня как день прошёл-то?
Она замерла с баночкой в руке. Обернулась. Посмотрела на него — на грузного, немолодого мужа, который за двадцать шесть лет впервые спросил её не про ужин.
— Нормально прошёл, Серёж, — сказала она тихо. — Хорошо даже.
Он кивнул, будто получил что-то важное, и ушёл в комнату — но не к телевизору, а к окну, и долго стоял там, глядя во двор.
Она закрутила крышку баночки. Провела пальцем по краю раковины, стирая случайную каплю. В зеркале на неё смотрела женщина пятидесяти лет — с усталыми глазами, с сеточкой морщинок, с чистым, ухоженным лицом. Её собственное лицо. Заработанное годами.
Она не собиралась его стыдиться.
А что будет дальше — съедет ли Жанна, когда починит свою квартиру, поменяется ли что-то с Сергеем по-настоящему или только кран на кухне, вернутся ли к ней слова, которые она проглотила за двадцать лет, — этого Вера не знала. Может, всё уляжется, и через месяц они снова забудут спросить, как у неё прошёл день. А может, и нет. Может, что-то надломилось так, что уже не срастётся по-старому, а срастётся по-новому.
Она выключила свет над зеркалом. В темноте ещё держался запах миндаля.
Но одно она теперь знала твёрдо: угол был её. И входить сюда будут по спросу.
Даже морщины.
