С Галиной Сергей был вместе уже девятый год.
Судьба свела их в студенчестве: она собиралась выдавать книги в библиотеке, он — рассчитывать балки и перекрытия. Галя была из породы тех редких женщин, которые одним своим присутствием наводят в мире порядок. Утром на кухне всегда ждал горячий чай в подстаканниках, вечером рубашки висели в шкафу ровной стопкой, а по осени на подоконнике выстраивалась батарея банок с вишневым вареньем.
Она не блистала броской красотой, заставляющей прохожих оборачиваться. Но когда Галя улыбалась, Сергею каждый раз становилось неловко от мысли, что он мог бы этого никогда не увидеть, если бы прошел мимо тогда, в коридоре института.
Они долго хотели детей. Сначала это была общая боль, которую они прятали за шутками про карьеру и нехватку квадратных метров. Потом шутки кончились. Врачи в районной поликлинике только разводили руками и советовали не нервничать. Галя ждала. Терпеливо, молча, из месяца в месяц, из года в год. Сергей замечал, что в большом универмаге она всегда проходила мимо отдела игрушек и одежды для малышей, но взгляд её при этом на секунду замирал, цепляясь за крошечные пинетки или мягкие фланелевые рубашки в мелкий цветочек.
А потом его сорвали с места. Два месяца в соседнем областном центре, монтаж нового заводского корпуса.
… Там он и встретил Марину. Она сидела за кульманом в проектном бюро — хрупкая, смуглая, с тяжелой черной косой, уложенной на затылке. В её рабочей сумке, среди ватмана и рейсшин, всегда лежало зеленое яблоко.
В первый день она молча подошла к его столу и положила фрукт на край ватмана.
Съешьте. У вас вид такой, будто чертежи вы вместо супа на обед едите.
Вы всем приезжим инженерам нянька? — огрызнулся он, почему-то смутившись.
Исключительно самым рассеянным.
Он улыбнулся против воли. Сначала они просто сидели за одним столом в курилке, пили растворимый кофе. Потом их смены стали совпадать, и они шли до остановки вместе. Однажды Сергей, сам не понимая как, пошел провожать её до подъезда. В другой раз она позвонила ему вечером: потек кран на кухне.
А месяц спустя случилось то, в чем он боялся признаться даже себе. Никакой роковой любви с надрывом не было. Была тесная съемная комната, старый проигрыватель, тихо играющий Пугачеву, и монотонный стук капель. Было острое, почти физическое чувство побега — будто на эти несколько часов он перестал быть чьим-то мужем, ответственным специалистом и взрослым мужчиной, от которого все чего-то ждут. Он просто дышал.
На рассвете, глядя в потолок чужой квартиры, он сказал ей в спину:
Марина, я женат.
Она не вздрогнула. Только плечи чуть опустились.
Я знаю.
Откуда?
След от кольца остался.
Сергею захотелось провалиться сквозь землю.
Зачем тогда… — прохрипел он.
Марина долго смотрела на мокрые ветки за окном.
Не надо об этом, Сережа. Пожалуйста.
Через десять дней он уехал обратно. В поезде он твердо решил вычеркнуть эту командировку из памяти, как досадную ошибку.
… Дома пахло пирогами. Галя встретила его в прихожей. Но на её лице было странное, новое выражение — смесь испуга, благоговения и какой-то звенящей радости. Она улыбалась так осторожно, словно боялась, что от громкого звука чудо исчезнет.
Сережа, — позвала она тихо.
Что, Галюш?
Она подвинула к нему по клеенке сложенный вчетверо листок из блокнота.
У нас получилось.
Он опустился на табуретку, чувствуя, как внезапно ослабли колени.
Ты точно уверена? — зачем-то спросил он, хотя видел её лицо.
Галя тихо, беззвучно засмеялась, и по щекам тут же покатились слезы.
Точно, Серёж. И там двое. По крайней мере, так врачи говорят.
На первом же УЗИ врач, щурясь на сероватый экран, подтвердил: двойня. Девять лет пустоты — и сразу двое. Сергей подхватил жену на руки прямо в больничном коридоре, закружил, не обращая внимания на медсестер. Дома, на своей кухне, они просидели до самого утра. Они перебирали имена. Галина настаивала на девочке Тане. Сергей хотел сына Лёшу — в память об отце.
А через двадцать дней, когда чертежи на его столе уже покрывались свежими пометками, на рабочем столе зазвонил телефон.
Серёжа?
Он узнал этот голос мгновенно, хотя не слышал его долгое время. Она молчала в трубку, и он спросил сам, чувствуя, как пересыхает горло:
Что-то случилось?
Я жду ребенка.
Сергей машинально прикрыл дверь кабинета. За тонкой фанерной перегородкой трещали печатные машинки бухгалтерии и кто-то басом ругал смету на кирпич. А он стоял, вцепившись в горячую трубку, и понимал, что его привычная жизнь только что раскололась ровно пополам.
Ты… ты не ошибаешься?
Марина на том конце провода невесело хмыкнула.
Почему-то мужчины всегда спрашивают об этом.
Я не хотел, чтобы так вышло, — глухо сказал он.
Я буду рожать.
Марина, послушай…
Не нужно. Мне ничего от тебя не нужно.
Но это мой ребёнок. Моя кровь.
Я потому и звоню.
Он приехал к ней на старую квартиру в Текстильщиках через три дня. Марина открыла ему в домашней кофте. Волосы были забраны в простой хвост. На кухонном столе уже стояли две чашки с чаем, от которых шел пар.
Я не уйду от Гали, — сказал он с порога, глядя в пол.
Марина вздрогнула и стала белее стены, хотя, казалось, только этих слов и ждала.
Я поняла.
У неё будет двое.
Марина на мгновение прикрыла веки, словно от удара. Всего на долю секунды. А когда снова открыла глаза, они были совершенно сухими.
Понятно. Что ж… Поздравляю вас.
Сергей потянулся к ней, чтобы взять за руку, но Марина отстранилась.
Не нужно делать из меня жертву, Серёжа. Ты мне не клялся.
Но я буду содержать ребенка.
Его — пожалуйста. А мне от тебя ничего не нужно.
Так и началась эта двойная жизнь, о которой не догадывался ни один человек. По средам у него внезапно случались авралы в цеху. По субботам он брал служебную «Волгу» и ехал «инспектировать склад». У Гали округлялся живот. У Марины — тоже.
Сергей начал бояться ночей. Ему снился один и тот же липкий, изматывающий кошмар: широкая река, по разным берегам которой стоят две женщины. Обе прижимают к груди его детей, а он стоит посередине, по колено в ледяной воде, и не может сделать шаг ни в одну из сторон.
Сроки сошлись пугающе точно, почти день в день.
Представляешь? — сказала однажды Галина, поглаживая живот. — Врач говорит, родим где-то в двадцатых числах марта.
Когда Марина назвала ту же неделю, Сергей нервно, коротко хохотнул.
Хоть бы не в один день, — вырвалось у него.
Она подняла на него свои темные, тяжелые глаза.
Переживаешь, что не разорвешься между двумя роддомами?
Он ничего не ответил. А Марина вдруг посмотрела на него с тихой, взрослой жалостью. И это сочувствие ударило его больнее любого упрека.
… Но судьба, кажется, решила не давать ему ни единого шанса увильнуть.
В ночь на двадцать третье марта за окном закружила настоящая февральская метель. Галя разбудила его около двух часов.
Серёжа… началось.
Пока он в темноте нашаривал её тапочки и помогал накинуть халат, на тумбочке пронзительно затрещал телефон. Сергей машинально снял трубку. Незнакомый мужской голос, вежливый и уставший, спросил:
Сергей Викторович?
Я слушаю.
Вас беспокоит дежурный врач из областной больницы. Марина Андреевна оставляла ваш контакт. Её доставили с преждевременными родами. У Сергея перехватило дыхание, пальцы побелели на пластике трубки.
Что с ней?
Сейчас в родзале. Процесс пошел.
Из спальни снова донесся голос жены, уже строже:
Серёжа!
Он зажмурился, словно от физической боли.
Я наберу позже.
В ту ночь он отвез Галю в их районный роддом и остался ждать в коридоре. Уехать он просто не мог физически. Почти семь часов он просидел на деревянной скамье, вслушиваясь в гулкое эхо больничных шагов и каждый раз вздрагивая, когда из-за белой двери выходила медсестра.
Уже под утро в коридор вышел хирург, стягивая с рук перчатки.
Ну что, отец, принимай. Девочка. Два девятьсот, здоровая.
Сергей выдохнул.
А второй ребёнок?
Врач перестал улыбаться. Лицо его стало серьезным, профессионально-каменным.
Мальчик, к сожалению, не выжил.
Сергей смотрел на него и не мог осознать услышанное.
Как… не выжил?
Сердце встало почти сразу после появления на свет. Ваша жена сейчас в медикаментозном сне. Мы ей пока ничего не говорили.
Сергей медленно опустился обратно на скамью.
… И тут он вспомнил о Марине.
Спустя час он уже гнал машину по заметенной трассе в сторону областного центра. В больничном коридоре у дверей родильного блока его перехватила пожилая акушерка в накинутом на плечи пальто.
Вы Сергей?
Он всё понял по её лицу. Бывают такие взгляды, после которых любые вопросы становятся лишними.
Что с ней?
Женщина тяжело вздохнула и отвела взгляд в сторону.
Маточное кровотечение. Мы боролись, но…
Сергей почувствовал, как леденеет затылок, и вцепился в стену, чтобы не упасть.
А малыш?
Мальчик в порядке. Крепкий такой. Три двести.
Акушерка помолчала, внимательно разглядывая его, и добавила вполголоса:
У неё ведь никого. Сирота она, родителей давно нет.
Сергей шагнул в стерильную палату для новорождённых.
Вдоль стены стояло несколько прозрачных кувезов.
Акушерка кивнула на один из них.
Младенец спал, смешно наморщив нос. Сергей просунул палец сквозь прутья решетки, и крошечная ручка тут же цепко обхватила его.
Он смотрел на этого живого, теплого человечка и думал о том маленьком тельце, которое уже несколько часов остывало в морге другого города. О Гале, которая скоро очнется от наркоза и спросит: «А где наш второй?». О мертвой Марине. И о том, что через месяц этого мальчика просто отдадут государству, в казенные стены.
И тогда он сделал то, что потом не мог назвать ни самым страшным, ни самым светлым поступком в своей жизни. До старости он так и не разобрался, кем был в ту минуту — предателем или спасителем.
Заведующий отделением, Николай Иванович, знал его с детства — они с отцом Сергея прошли одну войну. Выслушав сбивчивый, страшный рассказ, старый врач долго сидел, глядя в стол.
Ты хоть отдаешь себе отчет, о чем просишь?
Отдаю.
Нет, Серёжа. Не отдаешь.
У Гали был сын. Она помнит, что он был.
Был. И умер.
А этот остался один.
Николай Иванович тяжело поднялся, опираясь на стол.
Это тебе не мешок зерна переложить! Это живой человек!
Сергей тоже встал, чувствуя, как дрожат колени.
Это мой сын.
Для твоей жены он — посторонний.
Она примет его. Полюбит.
А если правда вскроется? Через год, через десять лет?
Сергей побледнел так, что губы стали белыми.
Не вскроется.
Старый доктор долго смотрел на него поверх очков.
А сам-то ты выдержишь? Сможешь смотреть ей в глаза каждый божий день?
Сергей молчал.
… Через несколько дней Галине объявили, что роды прошли успешно для обоих.
Девочка сразу закричала, — объясняла врач. — А мальчик родился слабее, его пришлось выводить дольше, поэтому вы и не увидели его сразу после операции. Галя поверила. Она привыкла верить людям в белых халатах. И своему Серёже — больше, чем самой себе.
Когда медсестра впервые привезла в палату тележку с двумя пищащими свертками, Галя зарыдала так горько, что не могла разжать руки.
Дай мне… Алёшку… — выдохнула она.
Сергей осторожно передал ей мальчика.
Она прижала его к себе, уткнулась лицом в байковое одеяло.
Серёж… — прошептала она сквозь слезы. — Он же теплый какой… И еще наш сын так на тебя похож.
Сергей выскользнул в коридор, сославшись на то, что нужно позвать дежурного врача. Он подошел к окну. На улице вовсю таял серый, ноздреватый снег, звенела капель. Где-то там, далеко, в промерзшей земле заканчивали копать могилу для Марины. А в палате за его спиной Галя тихо баюкала её ребенка…
