– Мам, ну что у тебя темень как в склепе? – щелкнул выключатель, и резкий свет ударил мне по глазам.
Дочь прошла на кухню, шлепнула на клеенку пухлый глянцевый конверт и, не спрашивая, достала из сушилки чашку.
– Мы с Глебом тут подумали… В общем, шестьдесят лет – серьезная дата.
Я вытерла мокрые руки потянула конверт к себе. Внутри оказался картонный сертификат и три пакетика. На глянцевой фольге красовались бледно-зеленые овощи. «Курс практического садоводства. Кабачок «Грибовский»».
– Воздух свежий, – продолжала Лена, наливая заварку. – На даче грядки пустуют. Тебе спину надо разминать, а то сидишь над своими кроссвордами.
На подоконнике, рядом с фиалкой в треснувшем горшке, лежала книга в мягкой обложке – сборник рассказов Марии Метлицкой. Из нее торчала закладка. Сттарый, выцветший железнодорожный билет до Петрозаводска.
Тридцать лет назад Вадим, мой бывший муж, стоял у этой самой раковины, оттирая руки растворителем.
– Какая Карелия, Софья? – он даже не повернул головы. – У нас плинтуса в коридоре не прибиты. Дай полотенце.
И я тогда молча убрала билет в книгу. А потом собрала густые волосы в «гульку», стянув их пятью металлическими шпильками.
– Мужики стриженых овец не любят, – приговаривала мать, заплетая мне косы так туго, что у меня дергались веки.
Вадим давно ушел. Плинтуса рассохлись.
***
Я провела подушечкой пальца по штрихкоду на пакетике с семенами.
– Спасибо, Лен.
– Ну вот и отлично. – она посмотрела на свои массивные смарт-часы. – Слушай, в субботу приедет мастер по холодильникам. Посидишь у нас с десяти до двух? А то у нас с Глебом кроссфит оплачен.
Я положила пакетик на стол. Аккуратно выровняла его край по синей клетке на клеенке.
– Нет, – я даже оправданий придумывать не стала.
Лена замерла с чашкой у рта.
– Что «нет»?
– В субботу я не могу. У меня дела.
– Какие дела? Давление скачет?
– Дела, Лен, – я не подняла глаз, продолжая рассматривать хлебную крошку возле сахарницы.
Ночью я лежала под ватным одеялом. Цифровые часы на тумбочке светились зеленым: 2:14, потом 3:40. Одеяло давило на грудь. Я встала, пошлепала босыми ногами по линолеуму на кухню, налила воды прямо из-под крана. Села за стол с телефоном, пальцы сами набрали в поисковике «Стамбул дешевые билеты».
Цифры поплыли перед глазами. Дешевый рейс во вторник, ранним утром. Я нажала «Купить» раньше, чем успела себя отговорить. Руки дрожали. В шесть утра я вынесла мусор, хотя ведро было заполнено лишь наполовину.
В пятницу я не пошла в парикмахерскую на первом этаже нашего дома, где мастер Таня тридцать лет подравнивала мне концы. Я поехала в центр. Огромные окна, неоновая вывеска. Молодой парень в черном фартуке, с забитыми татуировками руками, молча ощупал мой затылок.
– Что делаем? – он не улыбался снисходительно, не спрашивал про пенсионное удостоверение.
Я достала телефон. Большой палец дрожал так, что я не могла с первого раза попасть по экрану, чтобы разблокировать его. Пришлось придержать телефон второй рукой. Открыла сохраненное фото французской актрисы.
Мастер кивнул. Щелкнула машинка. Вибрация пошла по черепу, отдаваясь в зубах. Мокрая, седая прядь скользнула по моей ключице и шлепнулась на черный пеньюар. За ней вторая. Затылок и виски он выбрил машинкой, а сверху и спереди прошелся ножницами – мелкие, легкие щелчки, как будто стриг бумагу.
Я смотрела в зеркало, как резиновой щеткой смахивают на пол сорок лет моих шпилек, тугих резинок и маминых наставлений.
Потом подул горячий воздух из фена. Затылку стало щекотно. Из зеркала на меня смотрела женщина с торчащими ушами и длинной, покрытой мелкими мурашками шеей. Я провела ладонью по затылку. Короткие волоски кололись, как щетка для одежды.
В воскресенье около двух часов дня в дверь позвонили. На пороге стояла Лена, за ее спиной маячил Глеб. В руках зять держал пластиковый контейнер с вишневым пирогом. Из-под неплотно закрытой крышки на его ботинок уже капал красный сироп.
Я повернула замок и открыла дверь.
Лена шагнула внутрь, открыла рот, чтобы что-то сказать, и осеклась.
– Мам… – она попятилась, наступив Глебу на ногу. – Это… ты зачем? Ты заболела? Тебя обследуют?!
– Я подстриглась, – я откашлялась, потому что голос осип. – Просто стрижка.
– Стрижка?! – Лена взвизгнула так, что сорвалась на фальцет. – Ты похожа на ощипанного подростка! Тебе шестьдесят лет! Завтра тетя Валя из Саратова приезжает, она решит, что мы тебя в интернат сдаем!
Глеб переступил с ноги на ногу.
– Да, Софья Алексеевна, как-то… продувать будет, – пробормотал он, глядя на сироп на своем ботинке.
Раньше я бы бросилась за тряпкой. Начала бы вытирать пол, суетиться с чайником, извиняться за свой вид. Вместо этого я развернулась, прошла в спальню и вытащила из-под кровати старый чемодан. Молния, как обычно, заела на углу. Я дернула посильнее, собачка с треском проскочила проблемный участок.
– Ты что делаешь? – Лена остановилась на пороге спальни.
Я выдвинула ящик комода и достала три пары белья, две футболки, зарядку от телефона.
– В Стамбул лечу. Во вторник. На две недели.
Лена прислонилась плечом к косяку.
– В Стамбул? Ты? Да ты в гипермаркете теряешься! А дача? А кабачки? А холодильник?! Мама, это… это просто эгоизм!
Я взяла свитер. Тщательно, шов к шву, загнула рукава.
– Да.
– Что «да»?
– Эгоизм. – Я не смотрела на нее. Я пыталась впихнуть кроссовки в боковой карман чемодана. Подошва не пролезала. – Я не хочу сажать кабачки. Я хочу в Турцию. И просто сидеть.
– Сидеть?
– Да. Сидеть у моря. – молния на кармане наконец сошлась. – Запасной ключ от вашей квартиры у меня в прихожей, на гвоздике. Заберите его — раз из-за моего отказа вам пришлось переносить мастера, теперь сами разбирайтесь.
Лена открыла рот, но не издала ни звука. Она медленно повернула голову к мужу. Глеб аккуратно поставил контейнер с пирогом на край тумбочки, стараясь не испачкать сиропом дерево.
– Пойдем, Лен, – тихо сказал он. – Пошли отсюда.
Щелкнул замок. Я осела на пол рядом с чемоданом. В квартире стало тихо – только холодильник гудел на кухне. Ладони вспотели. Я вытерла их о ткань джинсов и прикрыла глаза.
***
Стамбул обрушился на меня не только криками чаек, но и запахом выхлопных газов, пережаренного масла и рыбьей требухи на Галатском мосту. Брусчатка была неровной, я дважды чуть не подвернула ногу.
Я сидела за металлическим столиком в крошечном кафе. Он шатался. Пришлось сложить бумажную салетку вчетверо и подсунуть под ножку. Ветер с Босфора хлестал по лицу, короткая челка лезла в глаза – непривычная, легкая, ни за что не зацепишь. Официант с грохотом поставил передо мной крошечную чашку с кофе. Темная жидкость плеснула на блюдце.
На мне были джинсы. Пояс немного давил на живот, когда я сидела, но я просто расстегнула нижнюю пуговицу.
Пожилой мужчина за соседним столиком, в помятом льняном пиджаке, уронил зажигалку. Она покатилась по плитке и ударилась о мой кроссовок. Я нагнулась.
– Thank you, – сказал он, забирая зажигалку и потирая седую бороду. – Windy today.
– Yes, – ответила я. Горло пересохло с непривычки к чужой речи. – Windy.
Он кивнул и снова уткнулся в газету.
В кармане пальто коротко завибрировал телефон. На экране высветилось «Лена (Моб)» и красная цифра пропущенных.
Я провела пальцем по экрану. В динамике затрещало.
– Мам? – На заднем фоне у нее гудел то ли телевизор, то ли пылесос. – Ты долетела? У тебя паспорт не украли?
Я взяла крошечную ложечку и принялась размешивать густой осадок на дне стаканчика.
– Долетела. Все на месте. Тут кофе подают прямо с гущей.
Лена тяжело и прерывисто задышала в трубку.
– Слушай…, – она помолчала. Телевизор на ее стороне наконец затих. – Я тут твою фотку в чате посмотрела. Из аэропорта. Ну… не знаю. Нормально, в общем. Тетя Валя тоже написала – говорит, ты выглядишь так, будто впервые за десять лет выспалась. – Лена хмыкнула. – Ладно. Стрижка нормальная. Только в переулки не заходи.
– Не зайду.
Я сбросила вызов. В темном стекле мелькнуло мое лицо: незнакомая короткая челка, глубокие морщины у глаз. Я положила телефон на мокрый от кофе металл. Взяла чашечку за тонкую ручку и сделала глоток. Кофе обжег небо, и на языке остались мелкие, жесткие крупинки. Вот она какая, жизнь…
