Лариса приезжала по субботам раз, а то и два в месяц. Хотя уже два года как перестала быть невесткой. Автобус из Твери приходил в Бежецк к половине одиннадцатого, и Тамила заранее ставила чайник. Потому что Лариса с дороги всегда мерзла, даже летом.
В этот раз она появилась с яблочным пирогом в фольге и пакетом рассады – петуньи, вторая партия. Первую они высадили в июне. Тамила открыла дверь и сразу почуяла запах корицы. Пирог был теплый, Лариса несла его на вытянутых руках, как младенца.
– Ставь сюда, – Тамила подвинула доску на столе. – Горячий еще?
– Угу. В автобусе на коленях держала, попутчица косилась.
Они рассмеялись, и Тамила полезла за ножом, а Лариса уже привычно сняла куртку. Накинула висевший на крючке фартук – старый, ситцевый, с вылинявшими маками, и принялась разбирать рассаду.
Надо сказать, что фартук этот висел на крючке у двери постоянно. Тамила не убирала его между Ларисиными приездами. Просто привыкла – вот крючок, вот фартук, вот тапки Ларисины под вешалкой. Как будто дочка живет в соседней комнате и вышла ненадолго.
Дочки у Тамилы не было. Был сын – Антон. Пятьдесят три года, менеджер в какой-то конторе, жил в Твери, как и Лариса. Они с Ларисой прожили вместе двадцать три года, а потом Антон ушел. Тамиле он объяснил коротко:
– Разлюбил, мам, бывает.
Тамила тогда сняла очки – толстые, в коричневой оправе, которые вечно сползали на кончик носа, – протерла стекла подолом кофты и ничего не ответила.
Но Ларису не отпустила. Не в том смысле, что держала – кто кого держит-то? Просто продолжала звонить по средам и воскресеньям, как звонила двадцать лет. Спрашивала, как давление, ест ли нормально, не течет ли кран. А Лариса продолжала приезжать. Сначала – может, по инерции. Потом – потому что обеим стало ясно: без этих суббот чего-то не хватает. Чего именно – ни одна объяснить не могла. Да и не надо было.
Тамила смотрела, как Лариса расставляет горшочки с петуньями на подоконнике – широкая, крепко сбитая, с темной косой через плечо, в своем вечном шарфе крупной вязки. Шарф этот Тамила связала ей три зимы назад, из толстой серой пряжи, и Лариса таскала его даже в июле – мерзла с детства, говорила, что кровь жидкая. И сейчас шарф лежал на спинке стула, и от него тянуло автобусом и чем-то сладким – Ларисиным кремом для рук, что ли.
– Тамила Васильевна, а вы горшок большой нашли? Для фикуса который?
– Нашла, в кладовке стоял. Пойдем покажу.
Лариса наклонила голову, как делала всегда, когда слушала, – привычка с детства. Переспросила:
– А? – хотя прекрасно все расслышала.
Это у нее было такое: не глухота, а способ выиграть секунду, подумать, прежде чем отвечать. За двадцать пять лет знакомства Тамила к этому привыкла, как привыкают к тиканью часов.
***
Антон приехал через неделю – в воскресенье, без звонка. Тамила услышала, как хлопнула дверь подъезда, и выглянула в окно: сын стоял у машины, доставал из багажника пакет. Рядом с ним стояла незнакомая женщина в светлом плаще.
Тамила поправила очки и пошла открывать.
– Мам, знакомься, – Антон протиснулся в прихожую, пакет поставил у порога. – Это Фаина. Моя жена. Я тебе говорил.
Он говорил. По телефону, скороговоркой, месяца четыре назад: мол, женюсь, она хорошая, моложе, тебе понравится. Тамила тогда кивнула в трубку:
– Ну, дай бог, – и больше не расспрашивала.
Фаина оказалась невысокой, улыбчивой, с короткой стрижкой. Пожала Тамиле руку, сказала что-то про «рада наконец познакомиться». Тамила кивнула, повела на кухню – больше-то вести некуда. Квартира маленькая, двухкомнатная, второй этаж, дом напротив хлебного.
Антон вошел на кухню, и остановился. Тамила проследила его взгляд: пирог. Ларисин яблочный пирог стоял на столе, наполовину съеденный, прикрытый полотенцем. Рядом теснились горшочки с петуньями, а на крючке у двери висел ситцевый фартук с маками.
– Кто пек? – спросил Антон.
Тамила уже доставала заварку.
– Лариса вчера приезжала. Будете чай?
Антон ничего не сказал. Челюсть у него двинулась – влево, вправо, – и он сел за стол, придвинув к себе стул рывком. Фаина осталась стоять в дверях, переминаясь с ноги на ногу. Тамила заметила, как она посмотрела на фартук с маками – быстро, искоса – и отвела глаза.
***
Первый звонок от Антона раздался через три дня, вечером.
– Мам, ну послушай, – он всегда начинал так, когда хотел о чем-то серьезном. – Ну что это за пироги, а? Фаина пришла знакомиться, а у тебя на кухне натюрморт от бывшей невестки.
Тамила поправила очки.
– Лариса печет хорошо. Ты же сам раньше говорил…
– Раньше – это раньше! Мы развелись, мам. Это ненормально, что ты продолжаешь… – он запнулся, подбирая слово. – Ну, дружить с ней.
Тамила помолчала. А за окном кто-то проехал на велосипеде по тротуару.
– Лариса мне помогает, – она наконец заговорила. – Цветы пересаживает, кран в ванной подтянула в прошлый раз. Ты-то когда последний раз приезжал?
Антон промолчал. Тамила прикусила язык – не надо было так, и оба это знали.
– Я приезжал на день рождения, – буркнул Антон. – И потом, я же работаю. Мам, речь не обо мне. Фаине было неловко. Она пришла к свекрови, а у свекрови вещи бывшей невестки везде. Нельзя так, ну пойми ты!
– Везде, – повторила Тамила. – Фартук на крючке – это везде?
– И фартук, и пирог, и тапки ее! Я видел, мам. Под вешалкой тапки стоят. Ларисины?
Тамила не ответила. Тапки действительно стояли – мягкие, байковые, Лариса привезла их сама, чтобы не ходить по холодному полу в носках.
– Мам?
– Слышу. – Тамила помолчала. – Ну вот тапки стоят. И что.
Антон вздохнул – тяжело, с присвистом. Так вздыхал его отец, когда не мог достучаться до нее.
– Ладно, – обронил он. – Поговорим позже.
Поговорили через неделю. И еще через две. Каждый раз Антон начинал мягко, издалека. Про здоровье, про погоду в Бежецке, про то, что «Пятерочка» через дорогу закрылась на ремонт, – а потом сворачивал к Ларисе. Тамила слушала, поправляла очки и отвечала односложно:
– Ну вот так.
– Не знаю, Антош.
– Я подумаю.
Но не думала. Думать тут было не о чем.
***
А ведь Тамила помнила, как все начиналось – двадцать пять лет назад. Лариса тогда впервые переступила порог этой квартиры, молодая совсем. Двадцать семь лет, с широко расставленными испуганными глазами. Принесла торт из «Моны» и букет, который не влез ни в одну вазу. Тамила тогда работала маникюршей при парикмахерской на углу, носила халат с набитыми карманами – пилочки, ватные диски, флакончики. Руки были сильные, пальцы короткие, ногти – по иронии – стриженые под корень.
Она смотрела на эту Ларису – широкую, крепкую, с тяжелой косой через плечо – и думала: ничего особенного. Не красавица, не щебетунья. Но молчит по делу, слушает, наклонив голову, переспрашивает. И в глазах у нее такое терпение, что Тамила подумала тогда: выдержит. Антошку моего выдержит.
И правда выдержала. Выдержала его молчание, его вспышки, его манеру перебивать и говорить « ну послушай», когда говорить следовало «прости». Выдержала его поздние возвращения и его ранний уход – когда ушел к Фаине, объяснил за ужином, между салатом и котлетой:
– Так получилось.
Тамила тогда позвонила Ларисе в тот же вечер. Лариса молчала в трубку – только дышала, часто и рвано. Потом спросила:
– Тамила Васильевна, можно я приеду?» – голосом, каким спрашивают разрешения расплакаться.
Она приехала последним автобусом. Тамила открыла дверь и увидела: стоит, одна рука на горле, другой сжимает ремень сумки, и губы дрожат. Шарфа на ней тогда еще не было – шарф появился позже, когда Тамила связала его, чтобы Лариса не мерзла в этих автобусах.
В ту ночь они сидели на кухне до трех. Лариса плакала – молча, без звука, только слезы текли. И она вытирала их рукавом, как ребенок. Тамила не утешала, не говорила «все наладится» и «ты найдешь лучше». Сидела рядом, пододвинулась ближе на своем стуле, положила ладонь на Ларисину руку – и все.
Кстати, Антону она тогда позвонила на следующий день. Сказала:
– Ты взрослый, твое дело. Но Ларису не тронь – она мне как дочь.
Антон ответил:
– Мам, ну конечно, кто ж ее трогает.
И, наверное, думал, что через пару месяцев это пройдет – мать перестанет звонить бывшей, бывшая перестанет приезжать, и все рассосется. Не рассосалось.
***
Антон приехал в субботу, к обеду. Один, без Фаины. Тамила увидела его из окна – шел от машины быстро, руки в карманах, подбородок опущен. Она открыла дверь и сразу поняла: не в гости.
– Чай будешь? – спросила она, как всегда.
– Потом, – он прошел на кухню, не разуваясь.
Сел. Джинсы мятые, рубашка навыпуск, на мизинце – кольцо с бирюзой, подарок Фаины. Тамила видела, как он крутит его, проворачивает большим пальцем – туда-сюда, туда-сюда. И ждет, когда она сядет напротив.
Она села напротив и сняла очки, положила их на стол рядом с солонкой.
– Мам, я серьезно. – Антон смотрел на нее и говорил без нажима, как говорят на совещании. – Фаина отказывается приезжать. Говорит, что чувствует себя лишней. И я ее понимаю.
– Что ей мешает?
– Ты знаешь что. – Антон двинул челюстью. – Лариса. Пироги, тапки, фартук с маками, горшки на подоконнике. У тебя тут мемориал моей бывшей жены. Фаина нормальная женщина, ей тридцать восемь лет, она не виновата, что я раньше был женат.
– Никто не виноват. – Тамила сложила руки на коленях.
– Тогда прекрати. Перестань ее звать. Она тебе – никто. Бывшая невестка, мам. Бывшая. Понимаешь?
Тамила перевела взгляд на стену за спиной сына – там, на крючке, висел ситцевый фартук с вылинявшими маками. Потом на сушилку: три чашки – ее, с зеленой полоской, Ларисина, с отколотым краем, и Антонова, белая, из старого сервиза.
– Понимаю, – проговорила она.
– Ну и вот. – Антон выпрямился, как будто дело решено. – Я не говорю, чтоб ты с ней поругалась. Просто… Не зови. Не корми ее. Хватит. У меня новая семья, мам. Прими это.
– Я приняла. – Тамила выдохнула. – Ты женился – дай бог здоровья, я рада. Фаину я обижать не хочу.
– Ну вот.
– Но Ларису я не отпущу.
Антон замер, и кольцо перестало крутиться. На шее у него дернулась жилка – мелко, быстро, как у отца, когда тот злился.
– Мам. Ты слышишь, что говоришь?
Тамила подняла очки со стола, но надевать не стала – держала в руках, как держат что-то привычное, за что можно ухватиться. Потом положила обратно. Вдохнула – глубоко, через нос, – и выдохнула. Посмотрела на сына прямо, без прищура.
– Лариса мне как дочь, – проговорила она негромко. – Двадцать пять лет, Антош. Она мне кран чинит, цветы пересаживает, приезжает через полобласти, потому что ей не все равно. А ты спрашиваешь – кто она мне. Она – моя семья. Была и есть.
– А я?! – Антон вскочил, стул отъехал назад и ударился о плиту. – Я – твоя семья! Я, а не моя бывшая жена! Ты выбирай, мам! Или моя новая семья – или… это все! – он обвел рукой прихожую и кухню. – Пирог, фартук, тапки под вешалкой, горшочки с петуньями.
– Я не выбираю, – голос у нее не дрогнул. – Я никого не вычеркиваю, Антош. Ни тебя, ни Ларису. Штамп в паспорте – это ерунда. А человек – это человек.
Антон стоял, сжав кулаки – вылитый отец, один в один. Потом поджал губы, развернулся и вышел из кухни. Хлопнул дверью – громко, стекло в серванте задребезжало. Через минуту Тамила услышала, как завелась машина.
Плечи у нее опустились сами, и пальцы были холодные, хотя на кухне было натоплено. Очки лежали перед ней, и без них мир расплывался – пирог на столе, фартук на крючке, свет в окне. Тамила потянулась к очкам, надела, посмотрела на часы: два двадцать. Суббота. Лариса позвонит в девять, как всегда.
Лариса позвонила ровно в девять. Тамила взяла трубку. Голос у Ларисы был обычный – мягкий, с тягучими гласными, с привычным «а?» после каждого второго предложения.
– Тамила Васильевна, вы петуньи полили? Или забыли? А?
– Полила, полила. Стоят, красавицы.
– А пирог доели? Я в следующий раз с вишней сделаю, у Кати на даче вишня пошла.
Тамила слушала, кивала – хотя по телефону этого не видно, – и ни словом не обмолвилась про Антона. Ни про ультиматум, ни про хлопнувшую дверь, ни про «выбирай». Зачем? Ларисе и так хватало. Она до сих пор вздрагивала, когда при ней упоминали Антона, – думала, что Тамила не замечает. Но Тамила замечала все. И то, как Лариса тянет гласные чуть дольше обычного, и то, как наклоняет голову, будто хочет спрятать лицо за косой.
Положила трубку и выключила свет на кухне. Постояла у окна – внизу, возле хлебного, горел фонарь, и мотылек бился о плафон. А потом прошла в комнату и легла, не раздеваясь.
***
Две недели прошло без звонков от Антона.
Тамила не звонила первой. Обижаться на сына она не умела, как не умеют обижаться на руку, которая болит. Просто ждала. Знала, что Антон – упрямый, весь в отца, но не злой. Перебесится. Либо перебесится, либо нет – но давить она не станет. Давить – значит терять. Это она усвоила за семьдесят три года крепко.
Лариса приезжала, как обычно. Привезла банку малинового варенья от коллеги из архива и новые петуньи – белые, на замену тем, что не прижились. Они с Тамилой ходили в сквер у Дома культуры, сидели на лавочке, Лариса рассказывала про ремонт в архиве и про начальника, который путал фонды, и Тамила слушала, кивала, поправляла очки.
А потом, в одну из суббот, когда Тамила вернулась из «Пятерочки» – та наконец открылась после ремонта, – у подъезда стояла знакомая машина.
Антон сидел на ступеньках. Без Фаины. Джинсы те же, рубашка навыпуск, только кольца с бирюзой Тамила не заметила.
– Чай будешь? – она задала этот вопрос, как задавала всегда.
Голос не дрогнул, хотя дышать стало легче – впервые за месяц.
Антон кивнул, поднялся и забрал у нее пакет с продуктами. Они поднялись на второй этаж. Тамила открыла дверь, и он прошел на кухню, привычно, как ходил двадцать лет до этого.
Он поставил чайник и сел за стол. Тамила села напротив.
Он молчал, и она молчала – оба понимали, что говорить пока не нужно. Что он здесь – уже достаточно. Что чайник закипает, что за окном август доедает зелень, и скоро Лариса позвонит, в девять, как всегда. Что на сушилке стоят три чашки – с зеленой полоской, с отколотым краем, и белая, из старого сервиза.
Все на своих местах…
