Половина коробки эквадорских роз пришла с мятыми лепестками, и Марина уже набирала поставщика, когда телефон зазвонил сам.
— Марина Сергеевна, это вам, — крикнула из зала Люся. — Третий раз с какого-то длинного номера. Не сдаются.
Марина вытерла руки о фартук, оставив на нём зелёные полосы, и взяла трубку. И внутри у неё ёкнуло ещё до того, как раздался голос — знакомый, но с новыми, тягучими интонациями.
— Ну наконец-то! Марин, я в Краснодаре. В аэропорту стою. Ты меня встречаешь или мне такси брать?
Жанна. Родная сестра. Младшая на четыре года. Не звонившая… Марина посчитала. Три года и четыре месяца.
— Здравствуй, Жанна. Я на работе.
— В каком смысле на работе? Я приехала!
— Я поняла. Бери такси, я скину адрес.
— Какой адрес, ты что, я домой еду.
— Вот и я про дом.
Люся сделала большие глаза и сложила руки под подбородком: рассказывай немедленно. Марина покачала головой и до обеда работала молча, как трактор. Так было легче. В голове при этом крутилось совсем другое: убрано ли в маленькой комнате, есть ли в холодильнике что-нибудь, кроме кефира и укропа, и почему у неё, сорокапятилетней женщины, при слове «Жанна» до сих пор холодеют руки.
Домой она приехала в четыре. Дом был тот самый, отцовский, в Пашковке: сто десять квадратов, шесть соток, летняя кухня, старая абрикоса, которую отец грозился спилить каждый год двадцать лет подряд. Калитка стояла открытая. Огромный серый чемодан с наклейками — прямо на дорожке, а Жанна сидела на крыльце в солнечных очках и листала телефон.
— О, привет, — сказала она, поднимаясь. — Я думала, ты вообще не появишься.
Обнялись. Жанна пахла духами и самолётом. Похудела, помолодела, волосы цвета жидкого золота, ногти длинные.
— Ты давно тут?
— Часа два. Соседка вылезла, Нина, что ли, полчаса меня разглядывала, как экспонат. Спрашивала, надолго ли я. Тут ничего не меняется, ужас.
— Меняется.
Жанна сняла очки и оглядела сестру с головы до ног, медленно, как оценщик.
— Марин. Ты в фартуке. Ты домой приехала в фартуке.
— Я с работы.
— Всё в земле ковыряешься? — Жанна кивнула на её руки. — Господи, руки-то. Ты хоть кремом пользуешься? Тебе сорок пять, а не семьдесят.
Первые пять минут. Даже не «как ты». Даже не «прости, что не приехала».
— Пользуюсь, — сказала Марина. — Заходи, ужин разогрею.
В доме Жанна пошла по комнатам, как риелтор по объекту. Провела пальцем по подоконнику, постучала по стене в коридоре.
— А обои родительские так и не переклеили? Это же какой год, восьмидесятый?
— Восемьдесят девятый.
— Тем более. И запах такой… ну, стариковский. Ты не обижайся, я отвыкла просто. У нас там всё по-другому.
— Где «там»? — Марина расставила тарелки.
— В Валенсии. Была в Валенсии. Сейчас — вот, тут.
Она села, взяла вилку, посмотрела на плов и вдруг сказала совсем другим голосом:
— Мне надо с тобой поговорить. По делу.
— Ешь сначала.
— Марин, я нормально не ела три дня, но дело важнее.
— Ешь. Я двадцать лет с людьми за прилавком, я знаю: голодный человек говорит глупости.
Жанна поела. И ела так, что у Марины впервые за день что-то тёплое дрогнуло: сидит младшая, скребёт ложкой по тарелке, как в детстве, когда мать варила плов на всю улицу. Дрогнуло и погасло, потому что Жанна отложила вилку и сказала:
— Дом надо продавать.
— Что?
— Дом. Родительский. Я в интернете смотрела, тут в Пашковке такие уходят за девять, за десять. У нас по половине. Значит, мне четыре с половиной, тебе четыре с половиной. За месяц реально найти покупателя, сейчас все в Краснодар едут, спрос сумасшедший.
Марина медленно поставила чайник.
— Ты для этого приехала?
— Не для этого, а в том числе. — Жанна вздохнула, и это был вздох человека, который долго репетировал. — У меня катастрофа. Настоящая. Мигель меня бросил. И оставил всё на мне: аренду, кредит за машину. У нас была студия, я в неё вложилась, а оформлено на него. И всё, до свидания. У меня долг восемьдесят тысяч евро. Ты понимаешь, сколько это в рублях?
— Понимаю. Примерно.
— И меня там сожрут, у них всё по закону, никаких «договоримся». Мне надо закрыть хотя бы часть. Срочно.
Чайник щёлкнул. Марина разлила чай и поставила перед сестрой чашку с отбитым краем — отцовскую, свою любимую.
— Жанна. Я в этом доме живу.
— Ну так и я в нём выросла!
— Ты в нём последний раз была шесть лет назад. Четыре дня. Приехала, поругалась с мамой из-за того, что она тебе не дала на квартиру в Сочи, и уехала.
— Ты будешь мне сейчас припоминать?
— Я не припоминаю. Я даты называю.
Жанна поставила чашку так, что чай плеснул на скатерть.
— Вот я знала, что так будет. Знала. Ты всегда была правильная, а я плохая. Мама тебе всё, а я так, погулять вышла.
Марина посмотрела на неё и почувствовала, как в горле поднимается горячее и очень старое. Мама тебе всё. Мама Жанне: свадебное платье за половину отцовской премии. Мама Жанне: билеты в Испанию, доченьке надо попробовать. Мама Жанне: три тысячи евро на ту самую студию, снятые со вклада, который отец собирал двадцать лет на крышу. Крышу потом латали Марина с мужем, а следующий раз Марина уже без мужа.
Она ничего не сказала. Она сказала:
— Ложись в маленькой. Я постелила.
— Мы не договорили.
— Договорим. Только не сегодня.
Ночью Марина слушала, как в маленькой комнате скрипит диван, как сестра ходит, шуршит, шёпотом разговаривает по телефону. И считала. Не деньги. Дни. Восемьсот с чем-то. Столько раз она встала в шесть, чтобы успеть повернуть отца, покормить, дать таблетки, отвезти мать на дневной стационар, потом на работу, потом обратно. Она сбилась где-то на четырёхсотом, когда мать перестала есть.
Утром Жанна вышла на кухню в шёлковом халате, с идеальным лицом, и с ходу:
— Я всё продумала. Не хочешь продавать целиком — окей, я не зверь. Я продам свою долю. Мне уже написали, тут есть агентства, которые доли выкупают за наличку, быстро.
— Я знаю, что это за агентства.
— Ну и хорошо, что знаешь. — Жанна улыбнулась и налила себе кофе. — Значит, понимаешь, что тебе выгоднее по-хорошему. Потому что придут какие-нибудь ребята, заселятся в мою комнату, и ты сама через месяц убежишь отсюда, ещё и доплатишь, чтобы они ушли. Я не хочу так, Марин. Правда не хочу. Но выбора у меня нет.
И тут Марина поняла: сестра приехала не за помощью. Сестра приехала с готовым планом, аккуратно сложенным в чемодане между кремами.
— То есть ты мне угрожаешь. В доме, где я тебя вчера накормила.
— Я тебя предупреждаю. Это разные вещи.
— Ну да. Как «я тебя не бью, я тебе показываю».
— Не кривляйся, тебе не идёт.
Марина ушла на работу. Днём, между двумя свадебными букетами и одним венком («на ленте — от коллектива, только не пишите «любимому», это начальник»), она позвонила нотариусу. Инна Сергеевна вела их наследственное дело: женщина сухая, доброжелательная, говорившая так, будто заранее вычла из фразы все эмоции.
— Марина Сергеевна, тут всё стандартно. Дом был оформлен на отца, вы обе приняли наследство в срок, доли по одной второй. Продать долю она вправе, но обязана сначала письменно, через нотариуса, предложить выкуп вам: у вас преимущественное право, месяц на ответ. И сделка с долей только нотариальная, мимо вас не проскочит.
— А то, что я всё это время содержала родителей и дом? Сиделки, лекарства, крыша, отопление?
— Это возмещается, но через суд и только документально: чеки, договоры, назначения врачей. Если сохранили — перспектива есть. Но это не месяц и не два, это годы и экспертизы. Иногда выкупить дешевле, чем судиться.
— Спасибо. Всё сохранила.
— Я почему-то и не сомневалась.
Вечером Марина не стала ужинать. Достала из-под кровати коробку из-под сапог, заклеенную скотчем, принесла на кухню и поставила на стол, между солонкой и вазочкой с печеньем.
— Что это? — Жанна отложила телефон.
— Это дом. Который ты хочешь продать.
Она открывала коробку и выкладывала. Не бросала — выкладывала, по одной бумаге, лицом к сестре.
— Мамина карта. Диагноз поставили в октябре. Четвёртая стадия, метастазы в кости. Онколог сказал так: «Лечения, которое вылечит, нет. Есть лечение, которое даст время и уберёт боль». Вот паллиативный статус. Вот рецепты, их каждые десять дней надо было переоформлять, и я моталась в поликлинику, и один раз мне не выдали, потому что врач в отпуске, и мама ночью кричала. Я это тоже записала, вот, на обороте.
Жанна смотрела на бумаги и не двигалась.
— Папина карта. Сосудистая деменция. Невролог, спокойная такая, сказала: «Он не хулиганит и не притворяется, у него разрушается мозг. Одного не оставлять ни на час». Вот выписки после трёх инсультов. Вот направление в интернат, его дядя Витя выпросил. Я его порвала. Потом склеила, чтобы помнить, что порвала.
— Марина…
— Договоры с сиделками. Три штуки. Первая, Галя, ушла через месяц, тяжело. Вторая, Оксана, была год, золотой человек, шестьдесят тысяч в месяц. Третья, Тамара, до конца. Вот расписки. Вот чеки на подгузники, знаешь, сколько стоит упаковка? Вот противопролежневый матрас, восемнадцать тысяч. Вот пандус во дворе, его сварил сосед за пять и коньяк. Вот квитанции за газ: я зимой держала двадцать четыре градуса, потому что папа мёрз.
Она положила последний лист. Тонкий, синеватый, с печатью.
— А это договор купли-продажи моей квартиры. Юбилейный, двушка, восьмой этаж, я её двенадцать лет по ипотеке тянула. Продала три года назад за пять сто. Один девятьсот сразу ушло банку, остаток закрыть. Остальное — сюда. До копейки. Я живу в родительском доме не потому, что мне нравятся обои восемьдесят девятого года. Мне больше негде жить, Жанна.
Тишина стояла такая, что слышно было, как у соседей гавкнула собака и как в летней кухне капает кран, который Марина всё собиралась починить.
Жанна вдохнула и сказала:
— А почему ты мне не говорила?
Марина коротко засмеялась.
— Не говорила?
— Я не знала, что всё так плохо!
— Я тебе писала. Я тебе звонила. Я тебе отправляла фотографии из больницы. Ты ответила один раз: «Ужас какой, держись, я в дороге». Один раз. А в другой раз написала, что тебе нельзя нервничать, у тебя запуск студии.
— Я деньги присылала!
— Дважды. Двести евро и сто пятьдесят. За два года. Я тебе даже скажу, куда ушли те двести: на анализы и на такси до онкодиспансера, потому что маму уже нельзя было в автобусе.
— А что я могла?! — Жанна сорвалась в крик. — Я должна была всё бросить и приехать сидеть с горшками? Я бы там всё потеряла! У меня жизнь только начиналась!
— А у меня, значит, уже закончилась.
— У тебя тут и не было ничего! Цветочки свои продаёшь, муж ушёл, детей нет. Тебе всё равно было чем заняться!
Марина медленно закрыла коробку.
В коридоре щёлкнул замок. Она забыла, что дала Кристине ключи ещё год назад: та приезжала по субботам, привозила лаваш, помогала мыть окна, а иногда просто ложилась на диван и лежала молча, потому что после смерти деда ей было плохо, а плакать в трубку матери она не могла.
— Тётя Марина, я хачапури привезла! — крикнула Кристина. — Вы там… ой.
Она вошла и остановилась. Двадцать три года, короткая стрижка, худая, глаза материнские.
— Мама?
Жанна вскочила, заулыбалась, шагнула к ней с распахнутыми руками:
— Кристиночка! Я хотела сюрприз, я думала завтра тебе…
Кристина не пошла в объятия. Поставила пакет на табуретку и посмотрела на стол. На коробку. На синеватый лист сверху.
— Что здесь происходит?
— Мы разговариваем. По делу.
— По какому делу?
— По имущественному.
Кристина перевела взгляд на Марину. Марина молчала: не её это было дело — рассказывать дочери о матери.
— Мама, — сказала Кристина очень тихо. — Ты приехала делить дом?
— Я приехала потому, что у меня беда! Долги, суды, я без жилья!
— И ты пришла к тёте Марине.
— Я пришла к сестре. Это нормально, между сёстрами так и делается.
Кристина села на край стула, будто у неё подкосились ноги, и заговорила быстро, без остановки, тем голосом, каким говорят люди, молчавшие слишком долго:
— Мама, как ты смеешь? Как ты вообще смеешь войти сюда и что-то требовать? Ты помнишь, где я жила, когда ты уехала? В этом доме. Мне было пятнадцать. Ты сказала: годик, максимум два, обустроюсь и заберу. Ты меня не забрала. Меня бабушка в школу собирала, а тётя Марина мне косы плела и на олимпиаду в Ростов возила. Выпускное платье мне кто покупал? Тётя Марина. Она мне и за бабушку, и за дедушку была, ты это понимаешь? А их обоих она до последнего дня на руках носила. На руках, мама. Я видела. Я помогала.
— Кристина, не надо мне тут…
— Не перебивай! — Кристина стукнула ладонью по столу, и вздрогнули все, включая её саму. — Я тебе писала, когда бабушка была в хосписе. Писала: приезжай, ей недолго. Знаешь, что ты ответила? «Не могу, билеты дорогие». А через два дня выложила видео с яхты. С яхты, мама. У тебя там бокал и песня играет, я это видео сто раз пересмотрела.
Жанна побледнела под тональным кремом.
— Это была рабочая встреча.
— На яхте.
— Да, на яхте! У нас там так дела делаются!
— А на похороны деда почему не приехала? Тоже дела? — Кристина уже не кричала, она говорила ровно, и от этого было страшнее. — Дед последние полгода никого не узнавал. Он тётю Марину называл Валей, мамой своей. А один раз посмотрел на неё и сказал: «Маришка, ты ж не спала». И заплакал. Я в коридоре стояла, я слышала.
— Крися!
— А ты в мае попросила у меня двести тысяч и не отдала. Я взяла рассрочку и до сих пор её плачу с зарплаты в пятьдесят. Помнишь, зачем тебе было надо? На срочное вложение. Мама, я тебе не враг. Но я на стороне тёти Марины. И если ты приведёшь сюда кого-то, кто будет её из дома выживать, я с тобой больше не разговариваю. Совсем.
Жанна села. Кухня была три метра на три, и в ней вдруг стало не хватать воздуха на четверых, хотя их было трое.
— Хорошо, — сказала Жанна. — Я поняла. Все против меня. Все святые, одна я сволочь.
Никто не возразил.
Она посидела минуту, потом вытерла под глазами пальцем, аккуратно, чтобы не размазать, и заговорила деловым тоном, будто выключили одну кассету и поставили другую:
— Марина. Выкупи мою долю сама. Я никого не приведу. Могу в рассрочку. Мне надо закрыть самое горячее.
Марина смотрела на клеёнку. По ней были нарисованы вишенки. Мать купила эту клеёнку за двести рублей, и Марина всё думала выбросить, а потом матери не стало, и клеёнка осталась.
— Сколько.
— Ну… четыре с половиной. По рынку.
— Четыре с половиной — это если дом с ремонтом. У него крыша латаная, окна деревянные, а отопление я сама переделывала, уже без папы.
— Так тем более! — оживилась Жанна. — Ты вложилась, молодец, значит, дом дороже, значит, и доля моя дороже!
Кристина застонала и закрыла лицо руками.
— Оценщик придёт в четверг, — сказала Марина. — Что скажет, от того и пойдём. Минус то, что я вложила после смерти папы, это в чеках. Всё, что до, я не считаю. Это я родителям, не тебе.
— То есть ты со мной торговаться будешь?
— Я с тобой договариваться буду. По бумаге. У нотариуса.
Оценщик, молодой парень в кроссовках, походил, пощёлкал рулеткой, поцокал языком про фундамент и выдал: семь восемьсот, максимум восемь двести, если повезёт с покупателем и если сарай не считать. Жанна ходила за ним хвостом: «А вы учтите район! А вы учтите, аэропорт рядом!» Парень вежливо отвечал: «Аэропорт — это вообще-то минус, там шумно».
Сошлись на три шестьсот. Триста тысяч Марина отдала сразу — всё, что лежало на вкладе «на зубы и на всякий случай». Остальное в рассрочку на семь лет, по сорок тысяч в месяц. Это значило: зубы отменяются, отпуск отменяется, новая витрина в салоне отменяется, и Люсе придётся смириться со старым холодильником, который гудит, как самолёт на взлёте.
Инна Сергеевна прочитала договор, посмотрела на обеих поверх очков и сказала ровно, без выражения:
— Марина Сергеевна, при рассрочке доля до полной оплаты будет в залоге у продавца, это по закону. И вы понимаете, что при систематической просрочке она вправе требовать расторжения договора?
— Понимаю.
— Тогда подписывайте.
Подписали. Жанна тут же сфотографировала свой экземпляр и что-то отправила — видимо, тем, кому была должна.
На улице был май, Краснодар жарил как в июле, у конторы цвели олеандры.
— Ну вот, — сказала Жанна, убирая телефон. — Видишь, всё по-человечески. Без крови.
— Без крови.
— Марин. — Жанна вдруг взяла её за руку. Пальцы были прохладные, гладкие. — Слушай. Давай я тебе триста тысяч спишу. Из общей суммы. Я подумала: ты правда столько тащила. Я неправа была, я на нервах приехала, как в бреду. Спишу триста, а ты меня прости. И пусти пока к себе, а? Комната-то моя пустая стоит. По-родственному, месяца на три-четыре, я на работу устроюсь, я тебе даже платить буду.
Марина осторожно вытащила руку.
— Нет.
— Что «нет»?
— Ничего не списывай. Я выплачу три шестьсот, как в договоре. До последнего месяца.
— Ты что, гордая такая?
— Я расчётливая. Если я возьму твои триста, ты будешь считать, что я тебе должна. А я не хочу быть тебе должна ничего. Никогда.
Жанна смотрела и не понимала. Правда не понимала, Марина видела это по её лицу, по чуть поднятой брови, по тому, как она искала слова, которые обычно работали.
— Мы же сёстры.
— Мы были сёстрами. Знаешь, когда это кончилось? Не сейчас. И даже не на той яхте. В марте, когда мама лежала, и я держала её за руку, и она спросила: «А Жанночка приедет?» И я сказала: «Приедет, мама, у неё уже билеты». Я соврала умирающей матери, чтобы ты выглядела прилично.
Жанна открыла рот. Закрыла.
— Деньги буду переводить пятого числа, — сказала Марина. — Реквизиты есть. Если что поменяется, напиши сообщением, не звони. Чемодан я тебе к калитке вынесла. Хостел на Красной, адрес скинула.
— Ты меня выгоняешь? Из моего дома?
— Из моего. Уже из моего.
Она пошла к остановке и не обернулась. Знала: обернётся — увидит младшую, стоящую одну на тротуаре с телефоном в руке. И вспомнит, как та в шесть лет забралась на абрикосу и боялась спускаться, а тринадцатилетняя Марина лезла за ней и говорила: не смотри вниз, смотри на меня. И тогда всё пропало бы, и она бы вернулась, и опять пошло бы: сиделки, чеки, «ну мы же родственники».
Кристина позвонила вечером.
— Она у меня ночует. Одну ночь. Я ей сказала — одну, и я не шучу.
— Твоё дело. Она твоя мать, я тебе указывать не буду.
— Тётя Марина… а вы правда семь лет будете платить?
— Семь лет — это не страшно. Страшно было те два года.
Кристина помолчала.
— Я буду помогать. По десять тысяч, у меня получится. Не спорьте.
— Не буду, — сказала Марина, и вот тут голос всё-таки дрогнул. — Приезжай в субботу. Абрикоса зацвела, опять завалит нас, как в прошлом году. Наварим варенья. Папа его любил.
Жанна улетела через неделю, не позвонив. Прислала одно сообщение: «Пятого не забудь. Могла бы и по-человечески». Марина посмотрела на него, потом на дату и не ответила.
Пятого числа она сделала перевод в приложении, дождалась галочки и убрала телефон в карман фартука. Пришло короткое: «Получила».
Легче не стало. Она думала, что после подписания выдохнет, а не выдохнулось. Она заплатила за этот дом дважды: сначала квартирой, бессонницей и руками, за которые теперь стыдно взяться при людях, потом деньгами, которых у неё нет. И от второго раза не осталось совсем ничего — от первого хотя бы остались мамины последние спокойные дни и отцовское «Маришка, ты ж не спала».
В субботу Кристина приехала с двумя тазиками, и они до вечера чистили абрикосы. Сахар кончился, побежали в магазин, вернулись, поставили варить.
— Тётя Марина, а вы её простили? — спросила Кристина, снимая пенку.
Марина подумала.
— Простить, наверное, можно. Обратно уже не пустишь.
— Это не то же самое?
— Совсем не то же самое. Банки подай, вон те, литровые. И крышки прокипяти, а то опять всё вздуется.
