Асю в деревне не жалели – да и было за что, если подумать.
Матвеева Сельга стояла в двенадцати километрах от трассы на Петрозаводск.
Деревня маленькая, сорок душ. Все друг друга знали, все друг друга кормили слухами, а уж про Асю Чагину слухов хватало на целый сериал. Ей шел семьдесят четвертый год, и последние двадцать из них она берегла каждый рубль. Дом ее, бревенчатый сруб с просевшим крыльцом, стоял крайним, у самого леса, за оврагом.
Калитка скрипела на одном гвозде, и Ася ее не чинила. Зачем? Зато огород у нее был вылизан до последней грядки: лук, картошка и зелень – все в линеечку, как на параде.
Этот огород и кормил.
Ася покупала только хлеб, соль, подсолнечное масло да изредка – самый дешевый рассыпной чай в бумажном пакете. Снежана через забор видела, как Ася обедает: съедает ломоть хлеба с луковицей и запивает кружкой кипятка.
– И ведь не бедствует! – возмущалась Снежана на лавке у колодца. – Пенсию получает, огород вон какой. А жрет, прости господи, хуже кота.
Надо сказать, что в деревне жили по-разному, но не настолько.
Та же Снежана, крупная, голосистая женщина в фартуке, припорошенном мукой, пекла пироги через день и угощала каждого, кто заглядывал на чай. У Снежаны в доме всегда стоял аромат свежего теста и корицы, на окнах висели занавески с петухами, на столе лежала клеенка новая, в яблоках. У Аси же на окнах ничего не висело. А клеенку она не меняла столько, что рисунок стерся до белой изнанки.
Ася была приземистой, крепкой женщиной.
Даже в семьдесят лет казалось, что она способна утащить на себе мешок картошки. Раньше работала лаборанткой на тракторном, доработала до пенсии и с тех пор ходила в неизменном старом кардигане бурого цвета, поношенном до блеска на локтях. Натягивала его и зимой, и летом.
Только зимой поверх набрасывала ватник. И руки всегда держала в карманах кардигана.
– Ну, прям монашка, – посмеивалась Снежана. – Только четок не хватает.
К Асе гости не ходили – она и не звала.
***
В доме у Аси было чисто, но голо.
Простая железная кровать, комод и простой стол с парой табуреток.
На подоконнике стояла банка с водой и веточкой вербы, засохшей еще до Пасхи. На комоде – коробка из-под печенья, квадратная, с облупившимися розочками по крышке. Ася на нее иногда поглядывала, но никому не показывала, что внутри.
А на стене над кроватью, там, где у других висит ковер или фотографии внуков, у Аси были приколоты кнопками детские рисунки.
Дом с большой трубой и человечек с длинными руками на фоне дерева.
Явно рисовал ребенок. Но своих детей у Аси не было.
Кот рыжий жил у крыльца и кормился, чем придется: мыши и случайные объедки. Имени у него не было – приблудился, а хозяйка не гнала. И имени почему-то не давала. Ася иногда разговаривала с ним, как с человеком.
Больше-то не с кем…
Скупой ее считали давно.
Муж ее, Николай, работал на лесовозе и разбился, когда Асе не было и пятидесяти. Бревно сорвалось с крепления на повороте и… все. После прощания Ася не плакала при людях, и деревня решила: жестокая баба, каменная.
А потом заметили, что она стала экономить абсолютно на всем.
***
Первый раз об этом заговорили громко, когда не стало деда Федора – старика, жившего через три дома от Аси. Снежана обходила соседей: кто сколько даст на венок и оградку. Ася выслушала, убрала руки глубже в карманы и сказала коротко:
– Нету у меня.
Снежана вышла и со злостью хлопнула калиткой.
Та едва удержалась на последнем гвозде.
По деревне пошло: пенсию-то Чагина получает, куда ж она ее девает?
Небось копит.
Небось под матрасом.
Потом был случай с автолавкой.
По средам и субботам к повороту на трассу приезжал фургон с продуктами, и бабы толпились у задней двери, как воробьи у кормушки. Ася покупала всегда одно и то же: буханку хлеба и пачку соли с бутылкой масла. Самого дешевого, в мутной пластиковой бутылке.
Стояла у прилавка в штопаных чулках, и латки не прятала.
И торговалась еще. За каждый рубль билась, аки гладиатор. Продавщица закатывала глаза, Снежана фыркала, а Ася стояла и ждала, пока ей пересчитают сдачу.
Вера жила через два дома от Аси, ближе к дороге.
Невысокая, плотная женщина с темными густыми волосами.
Вера работала продавцом в сельпо в Деревянном, ездила туда каждое утро на попутке. Летом еще подрабатывала на чужих огородах – полола, урожай собирать помогала. Одна. Муж ушел, когда Алику было три. И с тех пор не объявлялся…
Алик, Веркин сын, Альберт по паспорту, болел с рождения.
Что-то с кровью у него было. Деревня не вникала, потому что вникать было страшно. Мальчишка рос бледный, тихий, ходил в шапке и зимой и летом. После процедур волосы лезли клочьями, и Вера прятала это как могла. Говорил мало, зато рисовал – карандашами.
И везде, где только можно: на тетрадных листках, на обрывках обоев.
***
Дурная слава за Асей окончательно закрепилась за Асей в августе.
В субботу народ стоял у автолавки. Снежана завела разговор громко, на всю очередь:
– Вера-то опять в город Алика возила. Опять анализы какие-то. Денег, поди, уйма уходит. Вот бы скинуться, а? Ася, ты ж через два дома живешь, тебе ближе всех – помогла бы Верке-то.
Ася стояла у фургона с буханкой в руке. Повернулась вполоборота и ответила спокойно:
– Нету у меня.
Снежана даже рот не успела закрыть, как Ася забрала сдачу и ушла по тропинке к себе, за овраг, ни разу не обернувшись.
– Ну вот, – Снежана развела руками. – Я и говорю. Миллионы небось под матрасом, а ребенку на лекарство жалко. Каменная.
Вера при этом стояла рядом, молчала и смотрела, как Ася уходит. Но этого никто не заметил. Потому что кому какое дело до Верки, которая и так вечно молчит.
А еще Ася ездила в Петрозаводск.
Раз в месяц, по вторникам, она садилась на утренний автобус у поворота на трассу и возвращалась к вечеру. Деревня решила: на рынок мотается, за дешевым товаром. Но Ася возвращалась совершенно налегке. Снежана однажды окликнула:
– Что, Ася, опять с пустыми руками?
Ася пожала плечами и прошла мимо.
Осенью Ася слегла. Не от чего-то конкретного, просто взяла и легла однажды. И больше не встала. Лежала на железной кровати под тонким одеялом, и кот грел ей ноги. Вся деревня знала, что Ася болеет, но никто не пришел.
– А чего я к ней пойду? – пожимала плечами соседка. – Она ко мне двадцать лет не заходила.
Пришла только Вера. Принесла кастрюлю куриного бульона, жирного, мутноватого, с разварившимся луком. Поставила на табуретку у кровати, поправила одеяло, не говоря ни слова, посидела минут десять и ушла. Наутро вернулась. И через день тоже. Деревня видела, как Вера ходит через овраг с кастрюлей в руке.
– Святая, что ли? – хмыкала Снежана. – Чагина ей в лицо отказала, а эта носит.
Еще одна вещь, о которой никто не задумывался: Ася знала про Алика все. Какие анализы, когда следующая поездка в больницу, что врачи говорят. Снежана как-то между делом поинтересовалась:
– Как там у Верки мальчонка-то?
Ася ответила:
– В ноябре едут, пересдают кровь, врач доволен.
Снежана удивилась: откуда Чагина знает такие подробности? Но подумала – ну, Верка, видать, через забор рассказывает. Бабы же, хоть и не подруги.
А еще иногда рано утром, когда деревня еще спала, Ася выходила к Вериному дому и оставляла на крыльце конверт. Обычный, почтовый, без надписи. Один раз это видела Снежана, выглянувшая покормить кур.
– Рецепт какой-то, что ли, притащила? – подумала она и забыла.
Аси не стало в феврале того года, когда Алику исполнилось двадцать один. И врачи подтвердили, что он полностью здоров. Тихо ушла, во сне. Кот сидел у нее в ногах. Вера утром пришла как обычно, толкнула незапертую дверь и сразу всё поняла. Кот даже не шевельнулся. Вера опустила кастрюлю на пол, подошла к кровати, постояла. Прижала ладони к лицу и так стояла, не двигаясь минут двадцать.
Проводили скромно.
Народу пришло немного – все-таки соседка, надо проводить. Снежана испекла пироги. Вера стояла в стороне и безутешно плакала, вызывая недоумение у всей деревни: с чего бы?
Чагина ей в лицо отказала, а эта рыдает, будто родную мать потеряла.
***
Через неделю приехала племянница из Петрозаводска, Людмила. Полная, деловитая, в пуховике до колен. Приехала разбирать дом и, чего уж скрывать, искать ценности разные.
Ну не может быть, чтобы старуха двадцать лет жила на хлебе с луком и ничего не отложила.
Людмила перевернула дом за полдня.
Под матрасом не оказалось ничего. В комоде нашлось только застиранное белье, заштопанное в три слоя. Ничегошеньки не нашла. Осталась только коробка с облупившимися розочками. Людмила открыла ее на столе, при Снежане – та зашла посмотреть, чем дело кончится.
В коробке лежала пачка бумаг.
Квитанции из областной детской больницы города Петрозаводска: оплата процедур и необходимых медицинских препаратов.
Все были выписаны на одно имя: Альберт Игоревич.
За пятнадцать лет подряд, помесячно, аккуратно сложенные. С карандашными галочками на полях, которые Ася ставила, когда оплачивала.
Людмила перебирала квитанции одну за другой. В первые годы суммы были совсем маленькие, в последние – побольше, но шли каждый месяц, без пропусков, пятнадцать лет. Это была вся Асина пенсия. До рубля.
Снежана стояла рядом и смотрела на квитанции с приоткрытым ртом. Потом медленно опустилась на табуретку, точно ноги перестали держать. Мотнула головой, и глухо проговорила:
– Это что ж получается… Это она, значит… все эти годы…
Она не договорила. Людмила складывала квитанции обратно в коробку, не поднимая глаз. Руки у нее подрагивали.
***
Потом Вера рассказала правду. Не сразу, через месяц. Пришла к Снежане вечером, села на кухне, долго вертела в пальцах край скатерти и начала говорить.
Пятнадцать лет назад, когда Алику стало совсем плохо и нужно было ложиться в областную больницу, у Веры кончились деньги. Совсем. Она сидела на крыльце и считала в уме, но цифры не сходились, как ни складывай. Ася пришла вечером, села рядом, помолчала и проговорила:
– Я буду платить. Только никому. Узнают – не буду.
– Ася, да ты что, – Вера замотала головой. – Я не нищая, я справлюсь…
– Никому, – повторила Ася. – Это нерушимое мое условие.
И ушла, засунув руки в карманы кардигана.
***
Каждый месяц Вера находила конверт на крыльце с деньгами на дорогу. Ася сама ехала в Петрозаводск и оплачивала процедуры в кассе, потому что переводам не доверяла. Вся пенсия уходила на это. Себе оставляла только на хлеб и лук. Благо, кипяток бесплатный был.
Однажды Вера спросила — зачем? Ася посмотрела на нее с суровым укором и буркнула:
– А тебе что, орден надо? Лечи ребенка.
Алик выжил и вырос. В двадцать один ему сказали, что можно жить как все, и он уехал в Петрозаводск, устроился в типографию, потому что с детства любил бумагу и краски. Про Асю он знал. Вера рассказала, когда ему исполнилось восемнадцать: не выдержала, расплакалась прямо за кухонным столом. Алик сидел напротив — длинноногий, худой парень в старом просторном свитере. Молчал и улыбался краешком губ. Потом тихо, слегка охрипнув, проговорил:
– Мам, я знал. Я всегда знал.
Через четыре года он приехал в Матвееву Сельгу.
Нашел на пригорке, среди берез, Асин холмик с покосившимся деревянным крестом.
Притащил с озера плоский камень, карельский гранит, обкатанный водой, и два дня выцарапывал на нем буквы гвоздем и молотком. Снежана наблюдала из-за забора, но не подходила.
На камне было выбито неровно:
«Здесь лежит самый богатый человек, какого я знал».
Снежана прочитала, когда Алик уехал. Постояла, опустив голову. Потом развернулась и пошла домой, и впервые за двадцать лет ей нечего было сказать.
