Сосиски она сняла с плиты в третий раз.
Половина восьмого. Мишу должны были привезти в семь — так договорились ещё в мае, у нотариуса не были, договорились на словах, как люди: выходные папины, воскресенье вечером домой. Марина накрыла кастрюлю крышкой, вытерла руки о полотенце и набрала Игоря.
— Да, — сказал он таким голосом, будто она звонила ему на работу насчёт накладных.
— Игорь, мы вас ждём. Макароны стынут.
— Слушай. Он тут останется.
— Где — тут?
— В Тосно. Мы на даче. — В трубке хлопнула калитка, залаяла собака. — Пусть побудет. Воздух, речка. Ему тут спокойнее.
Марина посмотрела на кастрюлю. Четыре сосиски, розовые, дурацкие. По воскресеньям Миша признавал только сосиски с макаронами, и она варила их столько раз, сколько было воскресений.
— Ему завтра в бассейн.
— Пропустит бассейн, не умрёт.
— Дай ему трубку.
— Он купается.
— Игорь, полдевятого. Дай трубку.
— Я сказал, он купается! — рявкнул он.
И вот по этому «рявкнул» она поняла, что Миша сидит рядом и всё слышит. Она этот тон знала девять лет. Так он говорил, когда врал при свидетелях.
— Хорошо, — сказала она ровно. — Я завтра приеду на электричке к семи. Собери его вещи.
— Не приезжай. Мама говорит, ребёнку нужен режим, а не мотание туда-сюда.
Мама. Нина Павловна.
Марина положила телефон на стол экраном вниз. В квартире было тихо, как в чужой. Она и была чужая — двухкомнатная на Гражданке принадлежала свекрови. Марина въехала сюда девять лет назад невесткой, а в мае, после развода, осталась тут же, потому что деваться было некуда: съём в Петербурге ей одной не потянуть, а её собственная комната сдавалась. Спали они теперь так: Миша в маленькой, она на диване в проходной, Игорь в большой с матерью. Нормальная петербургская история. Половина знакомых так живёт.
Через двадцать минут позвонила Люся.
— Марин, ты не ругайся, ладно?
— Люсь. Что?
— Я съехала.
Марина села.
— Как съехала? Мы же до сентября…
— В четверг съехала. Марин, ко мне твоя свекровь приходила. Бывшая. Второй раз уже. И Оксана с малым. Она мне: «Людмила, комната семейная, тут будет жить мать с трёхлетним ребёнком, а вы человек посторонний». Я говорю, я по договору. А она — какой у вас договор, покажите. А у меня, Марин, ни регистрации, ничего, я не хочу связываться…
— Люся, ты мне почему не позвонила?
— Я звонила! В пятницу два раза!
Марина закрыла глаза. В пятницу была инвентаризация, она вышла из магазина в час ночи и телефон видела только утром.
— Дальше.
— Дальше они слесаря вызвали. В субботу. Я мимо шла — новый замок ставят. Ключ у меня забрали. Марин, я твои вещи не трогала, честное слово, я вообще ничего…
— Спасибо, что позвонила.
— Ты сердишься?
— Нет, — сказала Марина. И правда не сердилась.
Она сидела и очень отчётливо понимала две вещи. Сын не дома. И комната не её. И что это одно дело, а не два.
Комната была на Боровой, восемнадцать метров в коммуналке на пять хозяев. Потолки три двадцать, лепнина, забеленная в семидесятые валиком, окно во двор-колодец, где даже в июле сыро и пахнет камнем.
Досталась от тёти Раи, маминой сестры. Тётя Рая сорок лет отработала в библиотеке на Обводном, замуж не вышла, умерла в шестьдесят девять — тихо, в апреле. Оставила племяннице эти метры, полированный сервант, шестьсот книг и обувную коробку «Скороход», в которой лежали письма.
Марина получила комнату за полтора года до свадьбы. Потом вышла за Игоря, переехала к нему и стала сдавать — сначала одной женщине с работы, потом Люсе. Двенадцать тысяч, при том что рядом такие же уходили по восемнадцать. По-божески. Люся платила без задержек, никого не водила, поливала тёти-Раину герань.
«Запасной аэродром», — говорила Марина.
«Какой аэродром, — смеялся Игорь. — Куда ты денешься».
Утром она отпросилась. Заведующая Света посмотрела на неё поверх графика и ничего не спросила.
— Иди. Кристину на третью поставлю.
— Она смену не закроет.
— Марина. Иди.
До Боровой — метро с пересадкой, потом пешком мимо шаурмичной, мимо ремонта обуви, мимо вывески «Ключи. Заточка». Во дворе-колодце было темно, как в шесть утра, и в углу, у контейнеров, стоял сервант.
Тёти-Раин. Боком, на одной ноге, вторая подломлена. На верхней крышке уже лежал чей-то мусорный пакет. Стекло с той самой трещинкой, которую тётя Рая изнутри заклеила синей изолентой в девяносто восьмом — «стекло дорого, а так даже красиво, как витраж».
Рядом — книги. Не в коробках, а вывалом, прямо на асфальт. Сверху «Дети капитана Гранта» без обложки, и на неё капало из водосточной трубы, потому что ночью прошёл дождь и труба ещё не отдышалась.
Марина простояла минуты полторы.
Потом достала телефон и сняла всё это на видео. Медленно, слева направо: контейнеры, сервант, книги, стена с номером дома, дверь парадной. Руки не тряслись, и это её слегка удивило.
Дверь квартиры открыла Зоя Аркадьевна из первой комнаты — восемьдесят два года, халат в мелкий цветочек, слуховой аппарат.
— О! Явилась. А тут без тебя такое было.
— Здравствуйте, Зоя Аркадьевна.
— Здравствуй. Ты в курсе, что мебель твою на помойку снесли?
— Видела.
— Я им говорю: вы кто такие будете? А молодая мне: «Бабушка, идите к себе». Я говорю: деточка, я тут с пятьдесят девятого года прописана, я тут не бабушка, я тут старожил. — Зоя Аркадьевна помолчала. — Я всё сняла. На телефон. Внук научил, я теперь умею.
— Вы… сняли?
— И как выносили, и как замок ставили. Слесарь, между прочим, у меня спросил, законно ли это. Я говорю: конечно, нет. А он: моё дело маленькое, мне заплатили.
Дверь её комнаты открылась изнутри.
— Ой, — сказала Оксана. — Ты чего не предупредила? Мы бы прибрались.
Вот на этом «прибрались» у Марины внутри что-то встало на место.
Оксане тридцать два. На бедре — Артёмка, трёхлетний, круглоглазый, с печеньем в кулаке. За её спиной в комнате стояла разобранная детская кроватка, а на подоконнике, где шесть лет жила герань, лежал надувной круг.
— Оксана. Что здесь происходит?
— Тебе Игорь не сказал?
— Игорь мне сказал, что мой сын останется на даче.
— Ну вот. — Оксана переложила ребёнка на другое бедро. — Марин, только не начинай, а. Меня Вадик выставил. Просто взял и выставил, с ребёнком, я не вру. К маме куда? У мамы двушка, там Игорь, там Мишка, там ты ещё. А тут комната стоит, чужая тётка живёт. Посторонняя вообще.
— Она не стояла. Она сдавалась.
— Ну на лето же! До сентября!
Из кухни донеслось шарканье, и в коридор вышла Нина Павловна. В фартуке, с мокрой тряпкой в руке. Она мыла в комнате пол.
Это оказалось обиднее замка.
— Мариночка! Ну наконец-то. Пойдём чаю попьём, поговорим по-человечески.
— Не буду я чаю.
— Зря. — Нина Павловна аккуратно повесила тряпку на край ведра, села на табурет в коридоре, поправила халат на коленях. Снизу вверх — очень удобно, когда хочешь, чтобы тебя пожалели. — Ты, я вижу, воевать настроилась. А воевать не надо. Надо о детях думать.
— О каких детях?
— Обо всех. И об Артёмушке, и о Мишеньке. Мишенька, кстати, прекрасно себя чувствует. Загорел. Кушает хорошо, вчера с отцом на речку ходили.
— Я хочу забрать сына.
— Мариночка. — Пауза. Козырь. — Пусть он поживёт у отца недельки две. Три. Тебе тоже отдохнуть надо, у тебя смены с семи утра. А ты за это время успокоишься, подобреешь. Мать всегда добреет, когда за ребёнка спокойна. И подпишешь по-семейному, что положено.
— Что подпишу?
— Ну согласие. Ты же собственница, без тебя не пропишут. Оксанке с Артёмкой прописка нужна, иначе ни в садик, ни в поликлинику, они же по области числятся. Постоянную им сделаем и всё, и никто никому не мешает.
В коридоре щёлкнул счётчик. На кухне засвистел чайник соседа Толика.
Марина смотрела на женщину, с которой девять лет ездила в Тосно копать картошку. Которой возила из магазина уценёнку по акции. Которой три года подряд на Восьмое марта дарила гиацинт в горшке, потому что «розы — выброшенные деньги».
И вдруг перестала считать всё это цепочкой недоразумений.
Никто ничего не перепутал. Мишу держат на даче не потому, что там речка. Его держат, потому что пока он там, она мягкая. А мягкая она подпишет что угодно. И ведь подписала бы. Ещё вчера — подписала бы, не читая.
— Нина Павловна. Почему сервант во дворе?
— Господи, да рухлядь же! Ему сто лет в обед!
— Сорок с лишним. Тётя Рая на премию покупала.
— И что теперь? Кроватку куда ставить?
— А коробка? Обувная, картонная, с письмами.
Нина Павловна замялась на секунду. Секунды хватило.
— Там какие-то бумажки были, — сказала Оксана. — Мам, ты их куда?
— Не помню я! Макулатура какая-то!
Марина кивнула.
Плакать не хотелось. Хотелось есть — она с утра ничего не ела, и мысль была такая простая, что за неё удалось удержаться.
— Значит, так. Я сейчас уеду, мне надо в два места. К вечеру позвоню. Оксана, к завтрашнему утру комнату освободить.
— Ты нас на улицу выгоняешь? С ребёнком?! Мам, ты слышишь?
— Слышу, — сказала Зоя Аркадьевна из своих дверей. — И записываю.
Юридическая консультация была в трёх остановках, над сетевым магазином. Две с половиной тысячи за приём. Юрист, Дмитрий Сергеевич, оказался мужчиной лет пятидесяти в футболке-поло, с вентилятором, который гонял по кабинету горячий воздух.
Он выслушал, ни разу не перебив.
— Комната по наследству?
— Да. За полтора года до брака.
— Свидетельство, выписка из реестра?
— Свидетельство есть. Старое, розовое.
— Хорошо. Значит, это ваша личная собственность. Имущество, полученное в порядке наследования, в общую совместную собственность супругов не входит — статья двести пятьдесят шестая Гражданского кодекса, статья тридцать шестая Семейного. Даже если бы вы его получили в браке. Бывший муж к этой комнате отношения не имеет никакого. Кто там зарегистрирован?
— Я и сын. Больше никто.
— Сестра бывшего мужа зарегистрирована?
— Нет.
— Договор с ней, расписка, что-нибудь?
— Ничего.
— Тогда объясняю по порядку. — Он развернул вентилятор в её сторону. — Первое. Собственник владеет, пользуется и распоряжается жильём по своему усмотрению — тридцатая статья Жилищного кодекса. Право пользования у членов семьи возникает от вас, статья тридцать первая. Вы никого не вселяли. Значит, сейчас в вашей комнате находятся лица без законных оснований, и вы вправе требовать устранения нарушений — статья триста четвёртая Гражданского кодекса. Если добровольно не выйдут — иск о выселении, статья тридцать пятая Жилищного.
— Долго?
— Месяца три-четыре, если по-простому. Но, судя по вашему рассказу, до суда не дойдёт. Второе. Замок сменили без вашего согласия и вопреки вашей воле — это самоуправство, статья девятнадцать точка один Кодекса об административных правонарушениях. Третье. Мебель и вещи вынесли и утратили. Если ущерб небольшой — семь семнадцать того же кодекса, повреждение чужого имущества. Если оцените выше — уже другой разговор. Видео есть?
— Есть моё. И у соседки есть, она снимала, как выносили и как замок ставили.
Дмитрий Сергеевич впервые улыбнулся.
— Соседку берегите. Теперь по прописке. Запомните главное: зарегистрировать в вашей комнате кого-либо можно только с вашего письменного согласия как собственника. Ни устно, ни через родственников, никак. Пока вы не подписали — юридически они никто. Как только подпишете постоянную регистрацию женщине с малолетним ребёнком — выписывать будете годами, через суд, и суд десять раз подумает, потому что ребёнок.
— Мне так и сказали. Что я подобрею и подпишу.
— Кто сказал?
— Бывшая свекровь.
— А сына когда обещают вернуть?
— Через две-три недели.
Он снял очки.
— Марина Андреевна, слушайте внимательно. По Семейному кодексу права родителей равны, статья шестьдесят первая. Место жительства ребёнка при раздельном проживании определяется соглашением родителей, а если соглашения нет — судом, статья шестьдесят пятая. Порядок общения — шестьдесят шестая. Но ни один родитель не вправе просто удерживать ребёнка и не отдавать второму. Это не «дополнительные выходные», это препятствование общению, за него есть ответственность — статья пять тридцать пять Кодекса об административных правонарушениях.
— Что мне делать сегодня?
— Заявление в отдел полиции. Формулировка не «заберите ребёнка», а «отец не возвращает несовершеннолетнего в согласованный срок, связь с ребёнком ограничена, прошу провести проверку». Дальше — письменное обращение в органы опеки по месту жительства ребёнка. Дальше, если понадобится, иск об определении места жительства и порядка общения. И вот что самое важное. — Он посмотрел на неё прямо. — Вам будут очень настойчиво предлагать поменять одно на другое. Ребёнка на подпись. Не соглашайтесь ни в какой форме. Это два разных дела, и вести их надо раздельно. Как только вы позволите их связать — вы проиграете оба.
Она вышла на улицу, встала под козырёк. Воздух был как мокрое полотенце. Мимо провезли коляску, в киоске жарили пышки, и запах был тот самый, из детства, когда тётя Рая водила её на Большую Конюшенную и покупала пять штук в промасленном пакете.
Марина набрала Игоря.
— Да.
— Игорь, скажи честно. Тебе мать объясняла, зачем Миша сейчас на даче?
Пауза. Три секунды. Долго для человека, который не понял вопроса.
— Что за ерунда. Я отец. Я имею право.
— Имеешь. И я имею. Слушай меня один раз. Комнату я забираю, это к тебе никакого отношения не имеет. А по Мише предлагаю по-нормальному: ты его привозишь в четверг, и мы садимся и пишем график. Вторые и четвёртые выходные — твои, вечер среды — твой, две недели в августе он у тебя на даче, и я не против, честное слово, пусть ездит.
— Мать сказала, до сентября побудет у нас.
— Твоя мать сегодня сказала, что я подобрею и подпишу прописку Оксане. В моей комнате. Ты это понимаешь или нет?
— Ну а что такого-то?! — взорвался он. — Оксанке жить негде! У тебя комната какой-то бабе сдавалась! Ты вообще о людях думаешь или только о себе?!
— Это моя комната, Игорь. Не наша. Ты в ней был четыре раза и один раз разбил чашку.
— Ты меня чашкой попрекать будешь?
— Не буду. — Она вдруг совсем успокоилась. — В четверг в семь. Или в пятницу я иду в полицию и в опеку, а потом в суд. И знаешь, кому от этого хуже всех? Не мне. Мише. Потому что его в итоге спросят, с кем он хочет жить. Восьмилетнего. Ты этого хочешь?
Он сбросил.
Он не привёз ни в четверг, ни в пятницу.
В пятницу вечером Марина сидела на кухне на Гражданке — одна во всей квартире, свекровь ночевала на Боровой, — и смотрела в окно на белую ночь, которая была уже не белая, а серая, застиранная.
И думала не о замке, а о письмах.
Тётя Рая всю жизнь переписывалась с одним человеком. Валентин, Североморск, познакомились в шестьдесят шестом на танцах в доме офицеров, куда её затащила подруга. Он писал ей двадцать один год. Потом перестал. Тётя Рая никогда об этом не говорила ни слова, ни разу, и Марина узнала обо всём только после похорон, когда села на пол разбирать шкаф и открыла коробку «Скороход».
Там было, например, такое: «Раечка, у нас опять полярная ночь, но я привык, я вообще ко всему привыкаю, кроме тебя».
И вот это Нина Павловна вынесла на помойку. Бумажки. Макулатура. Чтобы поставить кроватку.
Марина встала и пошла собирать вещи.
В субботу в восемь утра она приехала на Боровую со слесарем из «Ключей» — три тысячи двести за личинку с выездом — и с участковым, которого накануне нашла в опорном пункте. Участковый оказался молодой, потный, замотанный и совершенно нормальный.
— Собственник вы? Документы давайте. Так. Кто в помещении?
— Сестра бывшего мужа с ребёнком.
— Вселяли?
— Нет.
— Понятно. Значит, я беру объяснения со всех, включая соседей, и составляю материал. Выселять я никого не выселяю, это не моя компетенция, это суд. Но объяснить людям, чем это для них закончится, могу.
Оксана открыла в халате, без макияжа, и было видно, что она не спала.
— Мам! — крикнула она внутрь. — Ма-ам!!
Нина Павловна ночевала здесь же.
Дальше был спектакль, который Марина потом вспоминала со странным спокойствием. Сначала «мы же одна семья». Потом «ты бессердечная, у тебя камень вместо сердца». Потом «Игорь тебе этого никогда не простит». Потом Артёмка заплакал, и Нина Павловна выдвинула его вперёд:
— Смотри! Смотри на него! Ты ребёнка на улицу выгоняешь!
— Ребёнок на улице не окажется, — сказала Марина. — У вас двухкомнатная на Гражданке. Там сейчас Игорь и мой сын, и я оттуда сегодня съезжаю — освобождается место. Вот пусть Оксана с Артёмом туда и едут. Это ваша семья и ваши метры. А мои — вот эти восемнадцать.
— Ты чужого ребёнка пожалела, а своего собственного…
— А своего мне не отдают шестые сутки, — сказала Марина. — Товарищ участковый, я и по этому поводу заявление принесла, посмотрите, правильно ли написала.
Нина Павловна замолчала.
Собирались полтора часа. Оксана швыряла вещи в сумки и рыдала так, что Артёмка перестал плакать и с интересом смотрел на мать. Нина Павловна ушла первой и на пороге сказала:
— Бог тебе судья.
— Ключи оставьте.
Ключи не положили, а уронили на тумбочку с высоты.
Зоя Аркадьевна вышла в коридор, посмотрела им вслед и сказала:
— Правильно. Иди борщ есть, ты жёлтая вся.
Марина пошла и съела борщ, а потом заплакала прямо над тарелкой, первый раз за неделю. Зоя Аркадьевна не стала её успокаивать, только подвинула хлеб.
Сервант затащили вдвоём с соседом Толиком. Толик работал в аварийной, по вторникам был в форме и уважал тяжести.
— Ножку сломали, — сказал он, приседая. — Заднюю правую. Ничё, брусок приколотим, ещё нас переживёт.
— Спасибо, Толик.
— А что за люди-то приходили?
— Родственники.
— А, — сказал Толик. — Ну да.
Книги она перебирала два вечера. Часть промокла насмерть: «Дети капитана Гранта», трёхтомник Куприна, справочник лекарственных растений. Часть высохла волной, но читать можно. Коробка «Скороход» нашлась в общем туалете за трубой, вместе со старыми квитанциями и сепаратором. Отсырела снизу, десятка полтора конвертов слиплись в один комок. Остальные были целы, семьдесят с чем-то штук.
Марина сидела на полу под голой лампочкой и раскладывала их по годам. За окном в колодец падал дождь — ровно, вниз, без ветра.
И подумала, спокойно, без обиды: девять лет считала их своей семьёй.
Мишу привезли в понедельник.
Не потому, что Игорь одумался. Потому что в субботу участковый оформил материал, в воскресенье Марина отправила обращение в опеку по месту нахождения ребёнка, а в понедельник утром Игорю позвонили и вежливо пригласили дать объяснения.
Он позвонил ночью, злой:
— Ты в полицию на меня написала? На отца ребёнка?
— Я написала, что не могу забрать сына шестые сутки. Это неправда?
— Ты понимаешь, что ты наделала? Мне на работу сообщат!
— Привези Мишу.
Он привёз в понедельник, в семь ровно.
Миша вылез из машины с рюкзаком, на котором был дракон. В рюкзаке лежали два трансформера и ни одной пары чистых носков. Загорелый, стриженный под машинку — и вот это оказалось самым больным, его подстригли без неё, — и очень серьёзный.
— Привет, — сказал он.
— Привет, Миш.
Он оглядел двор — облупленную парадную, четыре стены и квадрат неба наверху.
— Мы теперь тут?
— Тут. Пойдём, покажу. Там сервант.
— Какой сервант?
— Бабы-Раин. Ты не помнишь, маленький был.
Они поднялись на третий этаж. Миша обошёл комнату по стенке, потрогал стекло с синей изолентой, посмотрел в окно вниз, потом вверх.
— Ого. Как в колодце.
— Это и есть колодец. Двор-колодец. Такие только у нас.
— Круто. — Он помолчал. — Мам. А папа сказал, ты не хотела, чтобы я у него жил.
Марина села на корточки, чтобы быть вровень.
— Скажу как есть, ладно? Я хочу, чтобы ты жил со мной, потому что я твоя мама и я по тебе скучала. И я хочу, чтобы ты ездил к папе, потому что он твой папа. Это две разные вещи, и обе нормальные.
— А почему тогда все ругаются?
— Потому что взрослые иногда путаются.
Миша подумал.
— А бассейн?
— С сентября. Тут есть на Обводном, две остановки.
— А сосиски?
— Сосиски прямо сейчас.
График они с Игорем всё-таки написали. Не у нотариуса — сели в кофейне на Лиговском, взяли два капучино, и Марина достала распечатку.
Он читал долго, шевеля бровями.
— «Вторые и четвёртые выходные»… А если у меня смена?
— Меняем на другие. Но заранее, а не в семь вечера в воскресенье.
— Ты как с чужим со мной разговариваешь.
Она посмотрела на него. Сорок лет, лоб уже блестит, рубашка в клетку, которую она гладила сто раз.
— Не как с чужим. По делу. Это разное. — Она отпила. — Ты меня спросил, думаю ли я о людях. Я подумала. Оксане правда негде жить, и мне её жалко, я не вру. Но её вопрос решали за мой счёт, и меня даже не спросили — меня решили сначала размягчить. Через сына. И придумала это не Оксана.
Игорь смотрел в чашку.
— Мать как лучше хотела.
— Может быть. Только я в это больше не играю.
Он подписал оба экземпляра, внизу, криво.
К августу комната обжилась. Сначала были два матраса на полу, чайник и коробка с посудой. Потом Толик приколотил брусок, и сервант встал в угол — покачивался, но стоял. Потом нашёлся стол за тысячу двести с рук, потом вешалка. Потом Зоя Аркадьевна отдала настольную лампу: «Мне не нужна, я в темноте всё помню».
Люся приехала с тортом и извинялась минут сорок, пока Марина не сказала:
— Люсь, хватит. Ты не виновата, ты испугалась. Все пугаются.
Люся всплакнула и осталась ужинать.
Света в магазине переставила Марину на график с двумя выходными подряд — «пока пацан не в школе». Кристина научилась закрывать смену и больше не плакала из-за покупателей.
Нина Павловна не позвонила ни разу. Передавала через Игоря, что сама виновата. Оксана написала в «Одноклассниках» длинный пост о том, как бывшая родня показывает истинное лицо; под ним собралось сорок два отклика. Оксана с Артёмом жили теперь на Гражданке, в маленькой комнате, и в садик их всё-таки поставили в очередь по месту фактического проживания, без всякой прописки, — Марина узнала об этом случайно, от Игоря, когда он привозил Мишину куртку, забытую в июле.
В конце августа, вечером, когда темнело уже в девять по-настоящему, Марина сидела на подоконнике с чаем. За шкафом спал Миша. Во дворе кто-то громко разговаривал по телефону, и голос уходил вверх по стенам, как в трубу.
Она смотрела на сервант. За стеклом, за трещинкой с синей изолентой, стояла коробка «Скороход».
— Мам. — Миша заворочался. — Ты чего не спишь?
— Сейчас лягу.
— А в субботу к папе?
— В субботу к папе. Как договорились.
— Ага, — сказал он и повернулся к стене.
Марина допила чай, вымыла чашку в общей раковине на кухне, выключила свет и легла. Восемнадцать метров, потолок три двадцать, лепнина под белилами, наверху у кого-то капало.
Завтра в семь утра открывать кассы.
