Вера стояла у раковины, глядя, как струя воды смывает с рук остатки дезинфицирующего раствора. Кафель в процедурной был холодным, серым, с едва заметными трещинами, и от него веяло той особенной больничной стерильностью, которая никогда не пахнет чистотой, а только страхом. Она вытерла ладони, сняла перчатки и на мгновение прикрыла глаза. Смена подходила к концу, но лёгкая дрожь в пальцах не проходила. Пока она перебирала в памяти прошедший день, по коридору раздался чей-то голос — звонкий, с едва заметной хрипотцой, и Вера открыла глаза. В дверях стояла Люся.
— Вера Петровна, там пациентка… она уже в приёмной. Я сказала, что вы скоро подойдёте.
Вернувшись в кабинет, Вера мельком взглянула в зеркало. Оно отражало усталое лицо, но в глубине глаз всё ещё теплилась искра. Она поправила воротник халата и вышла в коридор, где в углу прижималась к стене девушка. Слишком юная — на вид лет шестнадцать-семнадцать. Она стояла в длинной футболке, из-под которой виднелись носки, натянутые почти до колен, и переминалась с ноги на ногу, словно пол под ней был ледяным. Запах хлорки, антисептика и чего-то лекарственного, казалось, заполнял всё пространство, и девушка часто и мелко дышала, стараясь не вдыхать слишком глубоко. Вера окинула её взглядом — бледная, испуганная, с дрожащими руками.
— Проходите, — сказала она, поворачиваясь к креслу. — Пеленку принесли?
Девушка что-то пробормотала, но Вера уже двигалась по кабинету, раскладывая инструменты на столике. Её движения были отточенными, почти механическими, но в них чувствовалась многолетняя привычка. Она взяла в руки небольшой зажим, проверила остроту, и, не оборачиваясь, бросила:
— Ноги фиксировать будем. Не дёргайся.
Девушка замешкалась у столика, заворожённо глядя на разложенные шприцы и марлю. Казалось, она забыла, зачем вообще пришла сюда. Вера подняла голову, встречая её взгляд.
— Давай, забирайся. Что стала? У меня таких, как ты, ещё восемь.
— Марина! Что там в карте? — крикнул кто-то из соседней комнаты.
— Анестезия оплачено? — уточнила Вера, не повышая голоса.
— Общая.
— Общая, — повторила Вера, глядя на пациентку. — Слышала? Давай быстрее.
Чёрные как смоль глаза врача метнули искры. Девушка, сжавшись, попыталась устроиться на высоком кресле, но её плечи тряслись так сильно, что она не могла найти удобного положения. Вера тем временем надела маску и уже стояла рядом в хирургических перчатках, с зеркалом наготове. Её лицо было сосредоточенным и, казалось, невозмутимым. Но когда она взглянула в глаза девушки, полные слёз, в её голосе вдруг проскользнула мягкость.
— Не бойся, детка. Я знаю, как всё поправить.
Вера почувствовала, как внутри неё что-то шевельнулось. Она смотрела на тонкие руки пациентки, сцепленные на животе с побелевшими костяшками, и думала: «Ничего за эти годы не изменилось. Они всё так же приходят ко мне. Пусть не помнят, не понимают, но всё равно несут свою требу».
— Рита! — крикнула она в сторону двери.
Полноватая медсестра уже стояла наготове и быстро сделала внутривенный укол.
— Считай от десяти до одного, — попросила она.
На счёте четыре девушка заснула. Вера придвинула табурет, села, положила руку на живот пациентки и замерла, прислушиваясь. Она закрыла глаза и, сосредоточившись, начала видеть. Перед ней раскрывалась судьба — спутанная, ещё не сформировавшаяся, но уже полная тихой боли. Она чувствовала будущее сознание, которое будет расти вместе с телом матери. Случайная связь, ночная встреча, студентка из общежития, учёба, подработка — обычная история, если бы не одно «но». Внутреннее сознание плода было мутным, серым. Оно разливалось вязкими лужами по судьбе матери, ломая и затаптывая её жизнь в беспросветную грязь. Вера видела, как этот ребёнок уничтожит эту женщину морально, а затем и физически.
Она похлопала пациентку по животу и тихо сказала:
— Правильное решение, девочка. Правильное. Шизофреников нам плодить не надо.
Она придвинула громоздкий аппарат и приступила к тому, что считала исправлением ошибки, которую кто-то совершил до неё.
Дальше пошла череда женщин, объединённых одним желанием — избавиться от того, кто затруднит им жизнь. Вера принимала их, не осуждая. Каждый решает, как изменить свою судьбу. Это их право. Она смотрела на них, слушала, подбадривала и, когда нужно, укоряла. Её громкий голос звоном отдавался от кафельных стен, а медсестра носилась по кабинету, как маленький вихрь, подавая, прикладывая, принося и унося.
К пяти часам наметился небольшой перерыв. Одна из пациенток не пришла.
— Может, чаю? — быстро предложила Рита, проносясь в другой конец зала с железными биксами.
— Сейчас бы к нику, — вздохнула Вера, выпрямляясь и потягиваясь. На высокой груди натянулся крахмальный халат, грозя расстегнуться. — Спина затекла.
Она подняла голову вверх и крикнула:
— Когда всё это закончится?!
— Никогда! — заржала Рита и, нарочито виляя увесистым задом, пошла в подсобку.
— Это точно, — горестно вздохнула Вера. Она стянула с головы белую шапочку, и волосы цвета воронова крыла хлынули на плечи.
Сколько веков прошло? Память людская недолга — как и века. Куда деваться вечным, если тебя не помнят, не возносят молитв, не приносят жертв, которые так нужны для поддержания существования? Кровь нужна, вера нужна. Не поклонение, а вера, что есть в этом мире Анна-Мария, что в смерти будет с тобой, в жизни поможет, если хорошо попросить. И ведь помогала — не каждому, конечно, но многим. Ей ещё удалось хоть как-то устроиться, чтобы получать нужное для существования. А вот некоторым не так повезло. Нет уж, больше половины братьев и сестёр, о которых так забыли, что и имён их не вспомнить. Вера была бы рада даже Сварогу — что раз в год сжигал чучело своей любимой сестры. Но в этом мире остались единицы вечных. Да вот лихоманки — дочки Ямы. Что ни век — всё радость. Люди всё равно их помнят. Уж куда от болезни деваться.
Грустные ежедневные размышления прервал робкий стук в дверь.
— Можно?
В щель просочилась женская фигура. Вера подняла голову — и на мгновение замерла. Женщина выглядела странно: сероватый цвет лица, ночная рубашка, в которой, судя по виду, спала ещё её бабушка, заштопанные, но чистые белые носочки. Всё в ней кричало о нищете и болезни.
Вера закатила глаза.
— Отец небесный, это что? Неужели кто-то нажарился на такое? — вздохнула она.
— Я тут вот… мне надо, — пробивала нервной дрожью женщина. Карта пациентки в её вытянутой руке тряслась как лист на ветру. — Раньше пришла, смотрю — нет никого там. Медсестра сказала, что вы примете.
— Проходите, давайте карту.
Вера быстро заправила волосы под шапочку, стёрла недовольство с лица — дело секунды. Раскрыла карту.
— Хирургический… сегодня только вакуум. Вы не в тот день пришли.
— Ну, пожалуйста! — взмолилась женщина. — Мне очень надо.
— На один день? Забить или отпустили? Откуда?
Вера удивлённо вскинула брови. Руки уже загорелись, закололи иголочками. Вот оно — то, что ждёшь неделями. Треба, что даст огня, тепла, удовольствия. Пусть святоши просят, молятся своему пришлому богу — он тебя от грешного дитя не избавит. Ей очень хотелось улыбаться — даже не улыбаться, скалить все зубы.
— Вот это удача, — прошептала она. — Под конец дня. В послушных я уже полгода.
— Да вот тут нечистый попутал, — глядя на всё ещё удивлённое лицо врача, дополнила женщина. — Да, да — не меня. Батюшку нашего перебрал маленько. А я у него в доме горничной. И вот, молюсь каждый день за него. А как узнал, что три месяца уже — так к вам послал, сказал: «В аду сгорю за то, что его с толку сбило». С ребёночком от молим, потом денег дал. Вот, пожалуйста, примите сегодня! Христом-богом молю!
Вере стало совсем весело.
— Ну, проходи. Пеленку взяла? На кресло лезь. Ноги фиксировать будем, не дёргайся. — Она заглянула ещё раз в карту. — И… даже один твой батюшка… Наркоз местный только будет. Ты уж потерпи, как бог велел.
— Иду уже! — Рита просунулась в дверь с румяной мордашкой. — Что там — местный?
Глядя на ставшее ещё тусклее лицо пациентки, Вера вдруг сказала:
— Как себе. Общей что ли? Так не оплачено же.
— До общей делай, как сказала! — крикнула она в стенку.
Когда женщина отключилась, беспомощно раскинувшись на кресле, Вера встала рядом и, наклонив голову, стала смотреть и слушать. Неказистая, серенькая судьба раскрывалась перед ней, как старая книга с потрёпанными страницами. Детство с бабушкой; мать убили; школа; дети дразнят «вонючкой»; бабка считает, что мыться надо раз в неделю, стирает вещи и того реже. Бабка ходит в церковь, вновь доступную после коммунистов, водит девочку на причастие, твердит, что всё мирское — грех. Ругает за месячные, за то, что посмела накрасить губы; подружки с помадой, лифчик… «Бесстыжие! Дома вместо еды молитвы! Заболела — молись! Вещи с раздачи в церкви нуждающимся! Из книг — псалтырь!» Закончила школу, работает уборщицей в училище. «Нельзя там — греховные помыслы прививают! Девки по парням скачут! Ещё в подоле принесёшь — прибью тебя!» Бабка умирает, правила остаются. Так проходит полжизни — серой, тоскливой, убогой. Мыть полы, домой, молиться; уборка, выходные, дома, телевизор можно немного, канал греховный — пролистать. Задержка на пару минут — прости, господи, бес попутал — и на колени перед иконой до ночи. Даже кота не завести — бабушка говорила, что одна грязь от них, не смей. С работой увольняют — закрылась организация. Идти в другое место страшно. Идёт в церковь — там её зовут в монастырь на полное обеспечение. Вот только квартиру пожертвуй на благо, и жизнь твоя обретёт смысл, засияет новыми красками, и благословит тебя господь за щедроты твои. И вот она у попа в горничных — стелить постель.
Внутреннее сознание плода светилось жёлтым, тёплым. Что-то хорошее могло принести в этот мир это нерождённое ещё дитя. Она видела: любить, чистота, доброта. А рядом — пьяный вой, насилие, помощь, чем смогу, святоши, шепчет красивые молитвы.
Женщина, садясь перед распахнутыми безвольно ногами со скребком, чувствовала, как чёрные тени набегают вокруг, вьются, скользят по стенам. Когда всё было закончено, Вера сняла перчатки, ставшие красными, и выбросила их в бак. Она ещё раз взглянула на лицо спящей пациентки.
«Вот же глупая горемыка, — подумалось ей. — А ведь плод-то уже не на три месяца тянуло — на больше. Кто-то ошибся или соврал. Там уже всё сформировалось: ручки-ножки…»
Она положила руку на лоб женщине и, водя второй рукой над телом, зашептала. Слова древнего языка, забытого даже богами, вились вокруг неё, и на них произносились самые сильные заклинания очищения. Она проводила руками по всем частям тела лежащей пациентки, выправляя и очищая её от навязанных насильно догм и правил, от придуманных тупых запретов, восстанавливая и вытаскивая всё светлое, разумное, что только могла, из этого забытого существа.
Вечером Вера сидела в своём кабинете и курила. Большое окно было наполнено вечерней темнотой, на столе стояла простая глиняная кружка с вином. Рита вошла, устало плюхнулась на кушетку и помахала рукой.
— Налей, что ли. Ну и денёк сегодня — в глазах рябит.
— И мальчики кровавые в глазах, — процитировала Вера.
— Это мышка с хирургического ушла уже, — отозвалась Рита. — До странная какая-то. Сказала домой поеду. Слава богу, что квартиру переписать не успела.
— А ты всё отходами вниз спустила? — спросила Вера.
— Да нет, ещё завтра. — Рита подмигнула. — Дай хлебнуть… Ох, винишко крепкая, мать! Смотри, тут ночевать не останься. А я пойду уже.
Рита тяжело поднялась, упёршись руками в колени, и в шлёпанцах вышла за дверь.
Вера вошла в зал, где всегда было холодно. Сейчас в её присутствии кафель покрылся инеем. Она сняла крышку с большого железного бака и вгляделась в кровавую гущу. Запустив руку по локоть в жижу с бордовыми сгустками, она стала водить ею по кругу, словно вылавливая что-то. Наконец, вытащив непонятный кусочек, стряхнула лишние сгустки. В этот момент в кармане халата засветился телефон, из которого полилась старинная песня в аранжировке фолк-метал.
Вера быстро вытерла руку об халат, оставляя бурые полосы на боку, достала телефон и, увидев имя звонившего, радостно улыбнулась.
— Лёлька! Привет! Ты где потерялась? Давно не звонила! Как не приедешь? А когда? Что жую? Не жую, хрустит! А это я тут немножко — ручки-ножки. Что? Фу? Это тебе лютики-цветочки и хороводы, а мне кровь и плоть нужны. Приезжай, сестра. Так скучно без тебя! Новый парень? Да, любовь. Но ты, как обычно, не залюби его до смерти — я за ним приду. Пока-пока!
В трубке застучали гудки. Вера опустила телефон. «Лёля, любимая сестра… Скорей бы. Снежная Мороз… когда-то я откусила ещё один пальчик». Она улыбнулась, чувствуя, как нежный хруст наполняет её. Вкусный, свежий, тёплый. Она поднесла к губам то, что держала в руке. Алый сгусток, ещё пульсирующий. Кровавое тепло разливалось по уставшему за день телу.
Вера задумчиво смотрела в темноту за окном. Люди забывают, люди умирают, имена стираются, а она всё ещё здесь. Она, та, кто помнит, как пахнет жертва, как звучит древняя песня, как выглядит танец теней в лунном свете. Завтра будет новый день — и новая пациентка, новая кровь, новая жизнь, которую нужно забрать. Но сейчас, в тишине кабинета, среди запаха хлорки и старого металла, она чувствовала себя почти счастливой. Ведь скоро приедет Лёлька. И они снова будут вместе — две сестры, две тени, которые никогда не исчезнут, пока есть те, кто верит и жертвует. А этот кусочек — нежный, хрустящий, тёплый — он напитал её силой, чтобы она смогла продержаться до встречи. И она улыбнулась, вспоминая о том, что даже в мире, где не помнят имён старых богов, ещё есть место для тех, кто помнит.
