На экране высветилось «Семен Петр.», и Вера чуть не уронила телефон в раковину. За пятнадцать лет брака свекор не позвонил ей ни разу. Ни после свадьбы, ни на день рождения, ни когда она лежала с температурой. Ноль звонков.
И вот, пожалуйста. Ни Гриша, ни свекровь, Лилия Георгиевна после развода не набрали ее ни разу, впрочем, Вера и не ждала. А тут – свекор…
Телефон гудел на краю стола, а Вера стояла посреди кухни с кастрюлей в руках. В кастрюле плескался суп с вермишелью, Гришин любимый, хотя Гришу эта вермишель давно не интересовала.
Звонок прекратился. Вера поставила кастрюлю и подумала: зачем? Пятнадцать лет молчал Семен Петрович, еще бы столько же помолчал, никто бы ничего не заметил.
Семен Петрович вообще был из молчунов. И это мягко сказано. За все годы Вера услышала от него, может быть, два десятка слов, и половина из них были «ну» и «ага». Когда Гриша впервые привез ее знакомиться с родителями на Кукковку, в дом на Балтийской, Семен Петрович сидел у стены и протирал промасленной тряпкой какую-то железку. Длинный, нескладный, с рабочими руками. Тридцать лет стен, растворов и подмостей – вот и вся биография.
Лилия Георгиевна была из другого теста. Та говорила за двоих и за троих, за всю Балтийскую улицу разом. Она оглядела Веру с ног до головы и вынесла приговор:
– Ну, хоть не худая. Худые, они нервные.
Семен Петрович даже не поднял головы.
Вера тогда решила: ему все равно. Его не интересовала ни она, ни чай на столе, ни будущая свадьба. Он просто сидит и ковыряет свою железку, ковырял вчера, ковырял позавчера. И будет ковырять, пока не кончится его жизнь. Ну, или железки.
Свадьбу справили у свекров. Хозяйка кухни не терпела чужого вмешательства. Когда Вера предложила помочь, Лилия Георгиевна посмотрела на нее так, будто та попросила оформить на нее квартиру.
– Сиди. Я знаю, как надо делать.
Семен Петрович подарил молодоженам конверт. Не вставал, просто подвинул его по столу в сторону Веры, будто двигал солонку. Потом вышел на крыльцо. Вера видела через окно: он стоит, смотрит куда-то в сторону палисадника.
– Гриш, ну хоть скажи что-нибудь, – попросила Вера, когда стали разливать.
Гриша пожал плечами. Длинноногий, сухой, с курносым веснушчатым лицом, он выглядел моложе своих лет.
– А чего говорить-то? Нормально все. Ну, давай, за нас.
Лилия Георгиевна поднялась с рюмкой и поправила платок на русых волосах:
– За молодых! Чтобы Верочка ценила, какого парня мы ей отдали. Мы ведь старались. Между прочим.
Вера улыбнулась.
На пятую годовщину свадьбы Лилия Георгиевна привезла трехлитровую банку огурцов. Поставила на стол и объявила:
– Ешь. А то ты солить так и не научилась.
Банка была красивая, огурцы ровные, один к одному, и Вере полагалось испытывать благодарность. Она кивнула и поблагодарила.
За праздничным столом Лилия Георгиевна говорила про соседку, которая развелась и «теперь ходит одна», про дочь подруги, которая «поумнее была, терпела, и ничего, муж остепенился». Намеки сыпались щедро и бесцеремонно.
Когда подняли рюмки, Семен Петрович свою не тронул. Посидел, повертел в пальцах, потом встал и вышел на крыльцо. Вера проводила его взглядом и подумала, что ему даже выпить за них лень.
На том столе была тарелка с грибами. Лилия Георгиевна жарила их на сливочном масле, с луком, это было ее коронное блюдо, попробуй не похвали. Вера грибов не ела с детства, не любила, но никому не рассказывала об этом, просто отодвигала тарелку.
В тот вечер тарелка с грибами стояла на другом конце стола, далеко от Веры, рядом с Семеном Петровичем. Она тогда не задумалась почему.
Лет через восемь Гриша стал задерживаться на работе. Сначала на час, потом на два, потом появились «ночные смены». Но Вера знала его график, никаких ночных там не было. И молчала.
Она работала упаковщицей на молочном складе на Ригачина. С утра до шести стояла на ногах, заклеивала коробки с кефиром и ряженкой, к вечеру ноги гудели так, что по лестнице на четвертый этаж она поднималась, хватаясь за перила и считая ступеньки.
Как-то вечером Гриша снова вернулся позже обычного. Вера встретила его в коридоре.
– От тебя чужими духами пахнет, – негромко произнесла она.
Гриша снимал ботинки и не поднимал головы.
– Ты придумываешь, – буркнул он. – Это на работе. Уборщица. Она везде свои духи разливает.
Больше они об этом не говорили. На воскресном обеде Вера тихо поинтересовалась у свекрови:
– Лилия Георгиевна, вы не замечали, что Гриша…
Та перебила, не дослушав:
– Устал человек. Работает. А ты бы лучше за собой следила, ты раздалась, между прочим. Мужику тоже на что-то смотреть хочется.
Вера втянула голову в плечи и посмотрела через стол на Семена Петровича. Тот сидел на своем месте, длинные руки на коленях, лицо в глубоких бороздах. Улыбнулся ей краешком губ, так коротко, что не поймешь, улыбка это или нет. И отвернулся.
Ему, конечно, было все равно. Всегда было все равно.
А потом Гриша ушел. Не скандалил, не объяснялся, просто собрал сумку и произнес свое привычное:
– Ну, не знаю. Наверное, так лучше будет.
Уехал куда-то на Соломенное. Развод оформили тихо.
А ведь были вещи, которые Вера почему-то запомнила, хотя тогда они казались ничем. Пустяками, которые и пересказывать-то неловко.
На каком-то из воскресных обедов она как всегда помогала на кухне, резала хлеб, носила тарелки. Мест за столом не хватало, но никто не предложил ей сесть. Ноги гудели после утренней смены, поясницу тянуло, и она привычно переминалась с одной ноги на другую.
Семен Петрович вдруг встал, молча ушел куда-то и вернулся с табуреткой. Поставил рядом с ней, не посмотрел, не произнес ни слова, просто поставил и сел обратно на свое место.
Ну, принес и принес, мужик увидел, что стоять негде, что тут такого.
Потом как-то Гриша после ссоры хлопнул ладонью по раковине, и смеситель начал подтекать. Семен Петрович пришел через два дня со своим разводным ключом и мотком фум-ленты. Вера открыла, он кивнул и прошел на кухню.
– Семен Петрович, может чаю? – уточнила Вера, пока он возился под раковиной.
– Не, – отозвался он.
Провозился он минут сорок. Перед уходом остановился в коридоре, посмотрел на Веру коротко из-под густых бровей, кивнул и ушел.
Ну, мужик починил кран. Гриша бы не починил, руки не оттуда растут, а свекор починил, да и ладно…
А потом был последний праздник, перед тем, как Гриша собрал сумку. У Лилии Георгиевны, конечно. Стол ломился от закусок. Вера сидела с краю, тарелка перед ней была пустая, еще не начали. Все загалдели, стали передавать блюда, стучать вилками, наливать. И кто-то положил ей на тарелку мандарин.
Вера подняла глаза, но Семен Петрович уже отвернулся.
Она очистила мандарин. Дольки были сладкие и холодные, пальцы пахли цедрой. Через пять минут она забыла об этом.
Телефон зазвонил снова. Тот же «Семен Петр.»
Второй звонок за десять минут от человека, который за пятнадцать лет не набрал ее номер ни разу. На этот раз Вера взяла трубку.
– Алло.
На том конце молчали. Потом она услышала дыхание, тяжелое, с присвистом.
– Семен Петрович?
Пауза. Потом он заговорил, голосом хриплым, с запинкой:
– Вера, – еще пауза. – Прости, что я молчал.
Четыре слова. Вера стояла с телефоном у уха и моргала, часто, мелко, будто пыталась проморгать что-то, застрявшее в глазах.
– Табуретку тогда… ну…
Не договорил и замолчал. Положил трубку.
Вера стояла посреди кухни с телефоном в опущенной руке. Суп на плите тихо побулькивал. За окном проехал автобус, вечерний, с Ригачина.
«Табуретку тогда…» И что? Что дальше-то?
Она села, медленно, будто ноги стали ватными, и вспомнила. Тот обед. Она стояла у плиты, ноги после смены гудели, никто не заметил, что ей некуда сесть. А Семен Петрович заметил. Встал, принес табуретку, поставил.
Кран. Он знал, что была ссора. Знал, что Гриша не починит.
Мандарин на тарелке. И рюмка, та, на пятилетие. Не поднял и вышел. Точно знал, что семья сына развалится.
Грибы. Тарелка на другом конце стола. Рядом с ним, далеко от нее. Он помнил, что она не ест грибы. Ни Гриша не помнил, ни Лилия Георгиевна, а он помнил.
Тихий, нескладный, с руками, которые умели только чинить, латать, подпирать. Слова давались ему тяжело.
Он все видел…Он на ее стороне.
