После развода я твердо усвоила одно: в моей квартире больше никогда не будет пахнуть мужским одеколоном, гуталином и жареным луком, который Вадим, мой бывший муж, требовал добавлять абсолютно во все блюда.
Хватило с меня тридцати лет совместного быта, из которых последние десять я только и делала, что молча глотала упреки.
За ужином Вадим говорил так:
– Опять пересушила котлеты. У моей матери они во рту таяли.
Или, проходя мимо зеркала, бросал взгляд на мое отражение:
– Тома, ты бы хоть волосы покрасила, а то серая вся какая-то, как моль.
Когда мы разъехались, я налила себе крепкого черного чая в пузатую кружку с ромашками и резко выдохнула. Никто не включал телевизор на кухне, никто не бросал скомканные носки под батарею.
Я купила на рынке пять мотков колючей полушерстяной пряжи цвета пыльной розы, достала спицы и решила, что отныне моя жизнь будет состоять только из квартальных отчетов, вязания и редких звонков дочери.
Ноябрь в том году был слякотным, промозглым.
Я возвращалась с работы, а работаю я главным бухгалтером в конторе, занимающейся поставками стройматериалов. Конец месяца, в голове крутятся накладные, счета-фактуры и зависшая база в программе 1С. По пути я зашла в магазин, взяла пачку творога, батон докторской колбасы по акции, сетку марокканских мандаринов и зачем-то тяжеленную, стеклянную банку маринованных огурцов на восемьсот граммов.
Возле самого моего подъезда трактор с утра расчистил снег, а к вечеру лужицы прихватило тонким, совершенно прозрачным ледком, который в сумерках сливался с серым асфальтом. Я шагнула на этот ледок.
Нога поехала вперед и вбок, голеностоп вывернулся под неестественным углом, и я всей массой рухнула на тротуар.
Пакет лопнул с сухим треском. Банка с огурцами разлетелась вдребезги о бордюр, густой уксусный рассол с укропными зонтиками брызнул мне прямо на бежевое пальто. Мандарины покатились в грязную снежную жижу. В правой лодыжке хрустнуло так громко, словно переломили толстую сухую ветку.
Я сидела на мокром асфальте. Колготки на коленке порвались, ледяная вода мгновенно пропитала ткань и обожгла кожу.
Запах маринада смешался с запахом выхлопных газов от припаркованных машин. Я попыталась подтянуть к себе правую ногу, и от острой, простреливающей боли у меня перехватило дыхание.
Перед глазами поплыли черные мушки.
– Давайте руку. Сильно ударились? – раздался сверху густой голос с легкой хрипотцой.
Я подняла голову. Передо мной стоял мужчина в плотном темно-сером пальто. На шее – грубой вязки шарф, завязанный небрежным узлом. На ногах тяжелые коричневые ботинки на толстой рифленой подошве, по краям которых белела засохшая соль от реагентов. Лицо как лицо, глубокие складки у рта, седина на висках.
Он не стал цокать языком, не стал причитать или спрашивать, куда я смотрела. Он просто отодвинул ногой в сторону крупные, острые осколки стекла от разбитой банки и подхватил меня под мышки.
От него пахло морозным воздухом, табаком и мятной жвачкой.
– Я сама… не надо… – запротестовала я.
– Надо. Опирайтесь на левую ногу, правую держите на весу, – скомандовал он.
Он потянул меня вверх. Я зашипела сквозь сжатые зубы, когда мысок правого сапога случайно чиркнул по асфальту. Мужчина, которого, как выяснилось позже, звали Виктор, практически волоком дотащил меня до своей машины, припаркованной чуть поодаль, пыльной серебристой «Шкоды».
В травмпункте мы просидели часа два. Лампы дневного света под потолком неприятно гудели. Виктор сидел на жесткой металлической банкетке рядом, вытянув длинные ноги в проход, и читал с телефона новости, щурясь без очков.
В кабинете пахло гипсом, спиртом и застарелым потом. Молодой, невыспавшийся травматолог в мятом халате констатировал перелом лодыжки без смещения. Мне наложили тяжелый, сырой, быстро нагревающийся гипс от самых пальцев до колена.
Обратно Виктор вез меня в полном молчании. Только дворники скрипели по стеклу, смахивая мокрый снег. В подъезде он помог мне зайти в скрипучую кабину лифта и зашел сам. В прихожей моей квартиры он аккуратно усадил меня на пуфик.
– Лекарства я куплю. Завтра утром завезу костыли, у соседа в гараже лежат без дела. Хлеб, молоко нужно? – он стоял в дверях, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на мои порванные на колене колготки.
Я сглотнула сухой комок в горле:
– Не нужно. Я сама справлюсь. У меня… У меня дочь есть. Лида. Она приедет и все купит. Спасибо вам за помощь. До свидания.
Виктор посмотрел на меня. Взгляд его задержался на моей переносице. Он ничего не знал про то, что Лида живет в Самаре, работает логопедом в детском саду, воспитывает двоих пацанов-погодков. А муж ее мотается по вахтам, и сорваться ко мне она не сможет при всем желании.
Он просто достал из внутреннего кармана синюю шариковую ручку с бумажкой и записал свой номер телефона. Положил бумажку на тумбочку, кивнул и вышел.
На следующий день Виктор зашел проведать меня. И с тех пор заходил каждый день, приносил продукты и лекарства.
Иногда я слышала через дверь его тяжелые, размеренные шаги по лестнице, лифт он принципиально не ждал. Мы созванивались, но чаще общались через сообщения, и переписка наша была почти деловой.
Когда через месяц гипс сняли, нога выглядела жутковато: бледная, в синюшных разводах, кожа шелушилась, мышцы опали. Я мазала ее мазью, растирала, морщилась от тянущей боли. В одну из суббот телефон на столе пискнул. Сообщение от Виктора. «Погода хорошая. Минус два, сухо. Выходите гулять. Буду в вашем дворе в 14:00».
Я долго смотрела на экран. Думала отказаться, но написала «хорошо». Без пятнадцати два я достала из шкафа старое, но добротное шерстяное пальто, намотала на шею павловопосадский платок и вышла на улицу.
Мы пошли в сквер неподалеку от дома. Снег под ногами сухо поскрипывал. Я держалась за локоть Виктора. Мы сели на холодную деревянную скамейку, с которой зеленая краска облезала длинными струпьями.
Виктор долго молчал, потом сказал:
– Три года назад жена ушла, – он сделал небольшую паузу. – Светлана. Поджелудочная… Сын на Сахалине служит, капитан уже. У него своя жизнь. А я вот… один. Собаку завести думал, да жалко животину, я на работе с утра до вечера.
Я смотрела на его руки и молчала. Мой бывший муж тоже любил рассказывать о своих проблемах. О том, как его не ценят начальники, как ему тяжело тянуть лямку. А потом эти разговоры всегда заканчивались тем, что я должна была его обслуживать, понимать и терпеть, терпеть, терпеть…
– Мне холодно, Виктор, – негромко проговорила я, – пожалуй, я пойду. Мне надо еще борщ варить.
Он медленно повернул голову. Посмотрел на мои сжатые губы, на напряженные плечи. Поднялся со скамейки:
– Пойдемте, Тамара. Провожу. Скользко.
Три дня после этой прогулки телефон молчал. Ни звонков, ни сообщений. Я ходила на работу, нога уже почти не болела, только ныла к вечеру. Сводила баланс, ругалась с поставщиками из-за неверно оформленных актов. Вечерами приходила в пустую квартиру, включала телевизор на кухне. Обычно фоном шло какое-нибудь ток-шоу, где люди кричали друг на друга, перебивая ведущего, и ждала, сама не знаю, чего.
Тридцать первого декабря с утра зарядил густой снег. Крупные хлопья залепляли стекло. К вечеру я механически, по многолетней привычке, нарезала тазик «Оливье». Стук ножа по деревянной доске – тук-тук-тук – отдавался в висках.
Настенные часы с кукушкой, старые, еще советские, показывали без четверти одиннадцать. Я сидела за столом, смотрела на хрустальную салатницу, выставленную на клеенку, и грустно думала, что это первый праздник, который я встречаю одна.
Резкий, дребезжащий звонок в дверь заставил меня вздрогнуть. Я подошла к двери, прильнула к глазку. Стекло было мутным, но я разобрала знакомый силуэт в пальто.
Я открыла дверь. На пороге стоял Виктор, его шапка была густо усыпана снегом. В одной руке он держал небольшую, пушистую елку в пластиковом черном горшке, от которой пахло смолой и лесом. Во второй – плотный бумажный пакет.
– Здравствуйте, Тамара, – улыбнулся он, – зашел вот поздравить…
Я пропустила его в квартиру.
Он переступил с ноги на ногу, снег с ботинок начал таять на моем придверном коврике.
– Вы извините, – негромко сказал он. – Я знаю, что вы заняты, да и вообще… Но я ехал мимо рынка, а там эти елки распродают. Знаю, что у вас нет… Ну я и взял… Поставлю вот здесь, в углу, ладно?
Он поставил елку на пол и вдруг как-то сник.
Мое горло сдавило так, словно на шее затянули жгут. В носу защипало. Я смотрела на лужицу талой воды на коврике, на зеленую хвою, на его покрасневшие от мороза щеки. Я подняла руку и, сама не ожидая от себя, стянула с его головы заснеженную шапку.
– Разувайтесь, Виктор, – улыбнулась я. – Натоптали тут… Раздевайтесь. Идите руки мыть. Полотенце синее, махровое.
После паузы он поставил пакет на пуфик. Аккуратно стянул шарф, повесил его на крючок вешалки. Расстегнул пуговицы пальто. Все это время он не сводил с меня глаз.
Мы пили шампанское из старых чешских бокалов, которые достались мне еще от матери. Телевизор работал без звука. Елка стояла на табуретке в углу кухни, от тепла хвоя распушилась, и пространство заполнилось терпким запахом.
Виктор рассказывал, как на прошлой неделе чинил карбюратор у своей «Шкоды», как поругался с мастером в автосервисе из-за цены на запчасти. Я смеялась, слушая, как он в лицах изображал хитрого механика, и ловила себя на том, что внимательно разглядываю его руки. Крупные, с мозолями на подушечках пальцев, уверенно держащие хрупкую ножку бокала.
С того дня прошло шесть месяцев. Сейчас май. За окном кухни цветет сирень. В ванной комнате в керамическом стаканчике стоят две зубные щетки.
Вчера вечером я гладила его рубашки. Обычные хлопковые рубашки. Он сидел за кухонным столом, читал газету, надев очки с толстыми стеклами на кончик носа. Я поставила утюг на подставку, подошла к нему сзади и положила руки ему на плечи. Под пальцами чувствовались плотные, напряженные мышцы. Он отложил газету и накрыл мою ладонь своей.
Мы молчали. Слышно было только, как за окном шуршат шинами редкие машины, как закипает вода в электрическом чайнике. И в этом всем было больше спокойствия и правильности, чем во всей моей жизни до него…
