— Люда, Денис с Олей и Тимохой у нас поживут, — сказал Геннадий, не поднимая глаз от тарелки с гречкой. — Недели две. Ну, может, три.
Людмила Сергеевна как держала половник над кастрюлей, так с ним и застыла. Суп капал обратно, а она смотрела на затылок мужа.
— Где поживут? — уточнила она очень спокойно, и от этого спокойствия Геннадий сразу втянул голову в плечи.
— Ну, у нас. Они квартиру в новостройке купили, на Суздалке, а застройщик ключи пока не отдаёт. Из Сургута они уже выехали, контейнер с вещами отправили. Не на вокзале же им сидеть.
— Уже выехали, — повторила Людмила и положила половник на стол. — То есть вопрос не обсуждается, а доводится до моего сведения?
— Люд, ну это же сын.
— Твой сын, Гена. Взрослый, тридцатичетырёхлетний сын, у которого есть жена, ребёнок и деньги на квартиру в новостройке. А квартира, в которую ты его пригласил, между прочим, моя.
Геннадий отложил вилку и посмотрел на неё тем самым взглядом, который Людмила за полтора года выучила наизусть. Взгляд побитой собаки, которая точно знает, что её всё равно пожалеют.
— Войди в положение, — сказал он.
Вот тут Людмилу и прорвало.
Эту фразу она слышала каждый месяц, ровно десятого числа, когда Гене приходила зарплата. Он работал мастером в цеху на моторном, получал семьдесят с чем-то тысяч, и в тот же вечер пятьдесят из них уходили на карту Денису. Себе Геннадий оставлял на проезд и на крючки для рыбалки, а всё остальное — коммуналку, продукты, лекарства, бытовую химию и даже его носки — покупала Людмила со своей бухгалтерской зарплаты.
Сошлись они поздно, ей было пятьдесят четыре, ему пятьдесят шесть. Познакомились на дне рождения у общей знакомой, Гена весь вечер ухаживал, подкладывал ей селёдку под шубой, провожал до подъезда и рассказывал, как одиноко мужчине в пустой съёмной однушке. Людмила двадцать лет жила одна после развода, дочь давно вышла замуж и уехала в Питер, звонила по воскресеньям, и ей вдруг захотелось, чтобы вечером кто-то спрашивал: «Ну как ты там?» Через полгода Гена переехал к ней с одним чемоданом и тремя удочками. Ещё через год они расписались, без платья и банкета, просто посидели в кафе вдвоём.
А про сына выяснилось уже потом.
— Ты понимаешь, что у меня муж на содержании у собственной жены, а содержание это уходит в Сургут? — уже не сдерживалась Людмила. — Я полтора года молчу! Я в «Пятёрочке» ценники сравниваю, маме лекарства по акции ищу, а у тебя сын на Севере в три раза больше твоего получает! Мне Галя говорит: «Люська, он тебя использует». А я его защищаю! Говорю, Гена хороший, Гена просто сыну помогает! А теперь, значит, в мою двухкомнатную квартиру приедут трое взрослых людей, и я буду после работы на пятерых готовить, стоять в очередь в собственную ванную и слушать, как ребёнок мне в шесть утра мультики включает! А в выходные я, между прочим, к маме в Туношну езжу, ей восемьдесят один год, и у неё крыша течёт, и печка дымит, и никто, Гена, никто в это положение не входит!
Она выдохнула, села на табуретку и заплакала. От усталости.
Геннадий долго молчал. Потом встал, закрыл дверь на кухню, хотя в квартире никого, кроме них, не было, и сел напротив.
— Я тебе не рассказывал, — сказал он глухо. — Стыдно было. Ты помнишь, я говорил, что у меня автосервис был?
— Говорил. Прогорел в ковид.
— Не просто прогорел. Я под него кредиты набрал, три штуки. Думал, перекручусь, как всегда. А тут всё закрылось, клиентов нет, аренду платить нечем, проценты капают. Коллекторы звонить начали. Мне бывшая моя сказала: «Сам выкручивайся», — и к сестре уехала. А я с сердцем в больницу попал. Лежу там под капельницей и думаю, что лучше бы уже и не просыпаться.
Людмила перестала всхлипывать.
— Денису тогда двадцать восемь было. Он только на Севере устроился, только с Олей поженились, Тимоха родился. Он прилетел, пришёл ко мне в палату и сказал: «Пап, я всё закрыл». Взял кредит на себя, почти полтора миллиона, и все мои долги погасил. С ребёнком грудным на руках, понимаешь? Я ему тогда слово дал, что каждую копейку верну. Вот и возвращаю.
— А почему ты мне раньше этого не сказал?
— А как сказать? — Геннадий криво усмехнулся. — Здравствуй, Люда, я банкрот, которого сын из ямы вытащил? Хорош жених. Ты бы меня и на порог не пустила.
Людмила хотела сказать, что пустила бы, но промолчала, потому что сама не была в этом уверена.
— И он ни разу, слышишь, ни разу мне не сказал, что я ему должен, — добавил Гена. — Так что не могу я ему сейчас отказать. Не могу.
Людмила посидела ещё немного, потом встала, взяла половник и налила мужу супа, хотя он ещё гречку не доел.
— Ладно, — сказала она. — Пусть едут. Но готовить на всю ораву будешь ты. И раскладушку на балконе ищи сам, я её три года не видела.
— Люда, спасибо!
— Не благодари раньше времени, — отрезала она. — Посмотрим, как ты запоёшь, когда я тебя в семь утра из ванной выгонять начну.
— Люська, ты святая или дура? — спросила вечером по телефону подруга Галина. — Мало того, что он им всю зарплату отдаёт, так они ещё и жить к тебе заявятся! Вот увидишь, приедут на всё готовое, будут на диване лежать, а невестка твоя ещё и кастрюли переставлять начнёт.
— Не сыпь соль на рану, — вздохнула Людмила. — Две недели. Как-нибудь переживу.
— Ага, две недели, — хмыкнула Галя. — Моя золовка тоже на две недели приезжала. В девяносто восьмом году. Уехала в двухтысячном.
Всю пятницу Людмила перемывала кухню, прятала в шкаф любимую хрустальную вазу, чтобы ребёнок не разбил, и заранее готовила лицо. Лицо должно было быть вежливым, но не радушным. Чтобы гости сразу поняли: здесь им не санаторий.
Машина с сургутскими номерами въехала во двор около девяти вечера. Геннадий кинулся вниз, как мальчишка, даже тапки не переобул. Людмила спустилась следом, сложив руки на груди.
Из машины первым вылез Денис, совсем не похожий на отца. Он обнял Гену, похлопал по спине, а потом повернулся к Людмиле и смутился.
— Здравствуйте, Людмила Сергеевна. Вы нас извините, что мы вот так, как снег на голову. Мы постараемся вам не мешать.
Следом выбралась Оля с сонным мальчиком на руках.
— Тимоша, проснись, мы приехали. Поздоровайся с бабушкой Людой.
Мальчик открыл глаза, серьёзно посмотрел на Людмилу и сказал:
— Здравствуйте. Я вам рисунок нарисовал. Там кот. Только он в дороге немножко помялся.
Людмила открыла рот, чтобы сказать что-то вежливое, но не радушное, и не смогла.
Потом Денис открыл багажник, и Геннадий присвистнул. Там стояли две огромные сумки-холодильника, коробка, перемотанная скотчем, пакеты и свёрнутый надувной матрас.
— Это муксун, это нельма, — деловито перечислял Денис, выгружая сумки. — Тут брусника замороженная, тут грибы. Орехи кедровые. Бельё постельное мы своё привезли, и полотенца тоже, вы не переживайте. И матрас, чтобы вам диван не раскладывать.
— Людмила Сергеевна, — тихо сказала Оля уже на лестнице, — вы нам сразу скажите, как у вас заведено. Когда вы в ванную ходите, во сколько встаёте, что можно на кухне брать, а что нельзя. Мы подстроимся. Мы правда понимаем, что это неудобно.
— Разберёмся, — буркнула Людмила, а сама подумала, что первые три дня все шёлковые.
Ночью она долго лежала без сна и прислушивалась к звукам из соседней комнаты. Там было тихо. Даже слишком тихо для трёх человек.
— Гена, — шепнула она. — А они вообще там дышат?
— Спи, Люда, — сонно отозвался муж. — Они же знают, что ты в семь встаёшь.
Утром Людмила вышла на кухню в половине седьмого и обнаружила там Олю, которая уже сварила кашу и нарезала сыр.
— Я Тимоше сварила и на всех сделала, — извиняющимся голосом сказала невестка. — Но если вы привыкли по-другому завтракать, я не обижусь.
— Я овсянку не ем, — по привычке ощетинилась Людмила.
— А тут пшённая, — улыбнулась Оля. — Гена говорил, вы пшённую любите. С тыквой.
Людмила молча села за стол, съела две тарелки и потом весь день на работе чувствовала себя почему-то виноватой.
А вечером обнаружила, что холодильник забит продуктами под завязку.
— Это кто купил? — спросила она у Гены.
— Денис с утра в «Ленту» съездил, — развёл руками муж. — Я ему говорю, у нас всё есть, а он мне: «Пап, не начинай».
— Ну-ну, — сказала Людмила, но уже не так уверенно.
Через десять дней Денис вернулся из офиса застройщика мрачнее тучи. Он долго о чём-то шептался с Олей в комнате, а вечером, когда все улеглись, Людмила пошла на кухню попить воды и остановилась в коридоре. Из-за неплотно прикрытой двери доносились голоса.
— Полтора месяца минимум, — говорил Денис. — Сказали, газ не подключили, комиссию переносят. Я юристу нашему звонил, он говорит, неустойку потом стребуем, но ключи от этого быстрее не появятся.
— Значит, будем снимать, — вздохнула Оля. — Я смотрела, посуточно дорого, а на полтора месяца никто не сдаёт. Может, на Пятёрке однушку найдём, там подешевле.
— Там Тимохе до школы на двух автобусах.
— Ну а что делать, Дэн? Неудобно людям. Людмила Сергеевна и так терпит нас. Я же вижу, как она устаёт.
— Отец расстроится.
— Отец переживёт. А Людмила Сергеевна — женщина хорошая, я не хочу, чтобы она нас потом недобрым словом вспоминала.
Людмила постояла в темноте ещё секунду. А потом толкнула дверь.
— Никуда вы не поедете, — сказала она строго. — Какая ещё Пятёрка? Ребёнок только в первый класс пошёл, ему к одному месту привыкать надо, а не по автобусам мотаться. Живите до ключей, и разговор окончен.
Денис с Олей смотрели на неё, как на явление народу, а Людмила развернулась и ушла в спальню, так и не попив воды.
Легла, натянула одеяло до подбородка и уставилась в потолок.
— Людмила, — сказала она себе. — Ты что сейчас сделала?
Рядом безмятежно похрапывал Гена, который всё проспал и ещё не знал своего счастья. А Людмила представила себе ещё полтора месяца очереди в ванную, чужие зубные щётки в стакане и детские сандалии в коридоре, о которые она каждое утро спотыкалась. И ей захотелось побиться головой о подушку.
— Ну, ты даёшь, подруга, — хохотала в трубку Галя. — Сама пригласила! Добровольно! Люся, это стокгольмский синдром, у тебя его по телевизору показывали.
— Галя, ты не понимаешь, — оправдывалась Людмила. — Я как услышала, что им неудобно, так у меня что-то внутри и щёлкнуло.
— У меня тоже щёлкает, когда золовка звонит. Только я от этого трубку бросаю, а не ключи от квартиры раздаю.
В субботу Людмила по привычке собиралась к маме в Туношну. Сумки с продуктами уже стояли в коридоре, она надевала куртку и прикидывала, успеет ли на автобус в восемь двадцать.
— Людмила Сергеевна, а давайте мы вас отвезём, — выглянул из комнаты Денис. — Мы всё равно по городу катаемся, скучно.
— Там дорога плохая, — отмахнулась Людмила.
— У меня в Сургуте хуже.
Нина Фёдоровна гостей не ждала и сначала растерялась. Потом увидела Тимоху, который серьёзно спросил, есть ли у неё коза, и растаяла. Козы не было, была кошка Мурка и три курицы, и мальчик тут же отправился с ними знакомиться.
Денис обошёл дом, постоял у крыльца, попрыгал на ступеньке, которая угрожающе хрустнула, и молча пошёл к машине за инструментами. Геннадий потрусил следом.
А Оля села рядом с Ниной Фёдоровной и попросила показать, какие она таблетки пьёт.
— Да я все пью, доча, какие врач прописал, — говорила старушка, выгребая из ящика кучу коробочек.
Оля долго перебирала упаковки, читала инструкции, что-то шептала себе под нос. Людмила напряглась. Сейчас чужая женщина начнёт указывать, как её маму лечить.
— Людмила Сергеевна, — негромко позвала Оля. — Я в хирургии медсестрой двенадцать лет работаю, так что немножко разбираюсь. Мама у вас утренние и вечерние таблетки путает, а эти две вообще одно и то же, только разные фирмы. Отсюда и давление скачет. Я разложила ей всё по таблетнице на неделю, а вы на следующей неделе к её терапевту съездите и уточните, пусть одну отменит.
Людмила смотрела на пластиковую коробочку с надписями «утро» и «вечер» и не знала, что сказать. Она сама три года возила маме лекарства и ни разу не догадалась в них разобраться. Покупала то, что было в рецепте, и всё.
К вечеру крыльцо у Нины Фёдоровны было новым. Денис с Геной сбили ступени, укрепили перила и даже подклеили оторванный угол у двери. Нина Фёдоровна накрыла на стол, накормила всех картошкой с грибами и на прощание долго держала Олю за руку.
— Хорошие они у тебя, Люда, — сказала она дочери у калитки. — Где ты таких нашла?
— Они не мои, мам, — буркнула Людмила. — Они Генины.
— Раз в твоём доме живут, значит, твои, — махнула рукой мать.
С тех пор каждую субботу к Нине Фёдоровне ездили вместе. Людмила перестала таскать сумки по автобусам, а мать перестала звонить по вечерам и жаловаться на давление. Людмила всё ждала подвоха, но подвоха не было.
Через две недели ей позвонила мать.
— Людочка, ты Денису скажи, пусть он деньги возьмёт, — требовательно заявила Нина Фёдоровна. — Я ему сую, а он ни в какую.
— Какие деньги, мама?
— Как какие? За дрова! Он мне в среду машину дров привёз, три куба, берёзовых. И сам в поленницу сложил, до ночи возился. Я ему пенсию свою предлагаю, а он говорит: «Бабушка, вы мне потом пирожков напечёте». А мне неудобно. Что я, нищая, что ли?
Людмила положила трубку и долго сидела на кухне. Денис в среду сказал, что едет в офис застройщика.
Вечером она пыталась поговорить с ним, но Денис только пожал плечами.
— Людмила Сергеевна, ну что вы. Там в сарае дров на две недели оставалось, а на улице октябрь. Мне не сложно было.
— Сколько я тебе должна?
— Нисколько, — улыбнулся Денис. — Мы у вас живём, едим, моемся. Это я вам должен.
— Ты продукты покупаешь, — возразила Людмила.
— Продукты мы и дома бы покупали, — спокойно ответил Денис и ушёл помогать Тимохе с прописями.
А через пару дней Людмила полезла в приложение, чтобы заплатить за квартиру, и уставилась в телефон, решив, что сломался интернет. Напротив суммы за коммунальные услуги стоял минус. Большой минус, как будто квартира была оплачена на полгода вперёд.
— Гена, это ты заплатил? — спросила она.
— Я? — удивился муж. — С каких денег, Люда?
Вечером Тимоха рисовал за кухонным столом очередного кота, а Людмила чистила картошку.
— Баба Люда, а вам понравилось? — вдруг спросил мальчик, не поднимая головы от рисунка.
— Что понравилось, Тимоша?
— Ну, что папа за квартиру заплатил. Он маме говорил, что это секрет, чтобы вы не ругались. А вы не ругаетесь, значит, вам понравилось.
Людмила опустилась на табуретку с недочищенной картофелиной в руке.
— Тимоша, — осторожно спросила она. — А папа ещё что-нибудь секретное делал?
— Не знаю, — честно ответил мальчик. — Мне он только про квартиру говорил. А ещё он говорил, что вы строгая, но очень добрая и что таких мало. А кот у меня опять получился похожий на собаку. Как вы думаете, это плохо?
— Нет, — сказала Людмила и отвернулась к окну. — Это совсем не плохо.
А между тем десятого числа Гена снова перевёл сыну свои пятьдесят тысяч. Людмила увидела, как он возится с телефоном, и не выдержала.
— Гена, ну хоть в этом месяце можно было не переводить? Твой сын у нас живёт, за квартиру платит, продукты покупает, а ты ему деньги шлёшь. Это же какой-то театр абсурда!
— Денис мне сказал не переводить, — насупился Геннадий. — Сказал: «Пап, сейчас не надо». А я всё равно перевёл. Долг есть долг, Люда. Я слово давал.
Людмила только вздохнула и махнула рукой.
В воскресенье без предупреждения нагрянула Галина. Позвонила в дверь с тортом, и Людмила сразу поняла, что подруга пришла инспектировать, насколько далеко зашли захватчики.
Оля в фартуке раскатывала тесто на кухне, Тимоха старательно лепил пельмени, больше похожие на вареники, а Денис стоял на табуретке и прикручивал на место карниз, который Людмила сама сорвала ещё весной.
— Здрасьте, — растерянно сказала Галя.
— Проходите, пожалуйста, мы как раз чай пить собирались, — улыбнулась Оля. — Людмила Сергеевна, я тут вашу скатерть постирала, а то пятно от варенья было, не отстирывалось. Я его содой вывела.
Галя просидела у Людмилы весь вечер, съела три куска пирога и ушла задумчивая.
— Люся, — шепнула она на прощание в коридоре. — Слушай, а у Дениса этого младшего брата случайно нет? Мне бы для дочки.
— Нет, Галя.
— Жаль. Моего зятя за карниз и под наркозом на табуретку не загонишь.
Людмила закрыла за подругой дверь и поймала себя на том, что улыбается.
А потом она заболела. Банально простыла на работе, где неделю дуло из окна. Три дня лежала пластом с температурой, и эти три дня Оля ухаживала за ней, как за родной. Ставила чай с малиной, мерила давление, приносила бульон. А Денис в субботу сам повёз Гену с Тимохой к Нине Фёдоровне, чтобы та не волновалась.
— Людмила Сергеевна, это обычный вирус, — спокойно говорила Оля, глядя на градусник. — Температуру не сбивайте, пока ниже тридцати восьми с половиной, больше пейте и лежите. Если через три дня не пройдёт, вызовем врача.
— Оля, — хрипло спросила Людмила, — а почему ты со мной возишься? Я же тебя встретила, как врага народа.
— Вы нас приняли, — просто ответила невестка. — Другая бы на порог не пустила. А вы нас пустили, когда Гене было стыдно даже попросить. Денис знаете как переживал, что вы нас терпеть не можете?
— Я и не могла, — честно призналась Людмила.
— А сейчас? — улыбнулась Оля.
Людмила ничего не ответила, только натянула одеяло выше.
Ключи от новой квартиры выдали в конце ноября. Денис влетел домой с ключами на пальце, Оля завизжала, Тимоха начал прыгать по дивану, а Гена обнимал всех по очереди. И только Людмила стояла в дверях кухни и не понимала, почему ей совсем не радостно.
Переезжали в субботу. С утра таскали коробки, матрас, сумки. Тимоха ходил за Людмилой хвостом и всё время о чём-то спрашивал.
— Баба Люда, а у нас там будет большая комната. Ты к нам придёшь?
— Приду, Тимоша.
— А пельмени будем лепить?
— Будем.
— А кота нарисуем вместе, чтобы не был похож на собаку?
Людмила кивала и старалась не смотреть мальчику в глаза. Когда всё было загружено в машину и нужно было прощаться, Тимоха вцепился в неё и заплакал.
— Я не хочу уезжать! Я хочу у бабы Люды жить! Там мой рисунок на холодильнике висит!
— Тимоша, мы же в этом же городе будем жить, — уговаривала его Оля. — На автобусе полчаса. Будем в гости ездить.
— Не хочу в гости! Хочу, как было!
Людмила держалась. Гладила мальчика по голове, говорила что-то про новую комнату и про школу. А сама думала, что если сейчас начнёт плакать, то уже не остановится. Денис отцепил сына, усадил его в машину и обнял Людмилу.
— Спасибо вам, — сказал он. — За всё. Я знаю, как вам было непросто.
— Не выдумывай, — сказала Людмила севшим голосом. — Езжайте уже, а то стемнеет.
Машина уехала. Людмила поднялась в квартиру, зашла в опустевшую комнату и села на диван. На полу остался след от надувного матраса, на подоконнике — забытая Тимохина машинка. В ванной больше не стояли чужие зубные щётки.
Людмила сидела и плакала. А ведь месяц назад она бы всё отдала за такую тишину.
— Люда, — заглянул в комнату Гена. — Ты чего?
— Ничего, — махнула рукой Людмила. — Устала.
Вечером она пошла убирать с серванта Олины журналы и нашла под стопкой конверт. На конверте аккуратным почерком было написано: «Папе и Людмиле Сергеевне».
— Гена, — позвала Людмила. — Иди сюда.
В конверте лежала банковская справка и сложенный вдвое листок. Геннадий развернул справку, пробежал глазами и сел на стул.
— Что там? — встревожилась Людмила.
— Кредит, — сказал Гена, глядя в пустоту. — Денис его закрыл досрочно. В двадцать третьем году. Три года назад, Люда.
— А ты ему?..
— А я ему всё это время переводил.
Людмила взяла листок. Там было написано:
«Пап, я тебе много раз пытался это сказать, но ты всё время бросал трубку и говорил, чтобы я тебя не унижал. Кредит я закрыл ещё в двадцать третьем, северная надбавка помогла. Всё, что ты переводил после, я не тратил — ни рубля. Складывал на отдельный вклад. Сегодня перевёл тебе обратно, с процентами. Ты мне ничего не должен. Ты мой отец.
Людмила Сергеевна, простите, что свалились на вашу голову. Это не плата за постой. Это деньги, которые папа все эти годы недодавал в ваш дом, а вы молчали. У бабушки Нины крыша течёт над верандой, я смотрел, до весны лучше не тянуть. Спасибо, что вы у папы есть».
В этот момент у Геннадия в кармане пиликнул телефон. Он достал его, посмотрел на экран и молча протянул жене. Зачисление: два миллиона сто сорок тысяч рублей.
Гена закрыл лицо руками. Людмила впервые видела, как он плачет.
— Я шесть лет ему в глаза смотреть не мог, — глухо сказал он сквозь пальцы. — Думал, пока не отдам, я не отец. А он… Он всё это время меня жалел.
— Не жалел, — покачала головой Людмила. — Он тебя берёг, Гена. Как умел. Ты бы у него эти деньги иначе не взял.
Гена набрал сына по громкой связи. Денис ответил сразу, как будто ждал.
— Пап, только не начинай, — сразу сказал он. — Даже не думай обратно переводить, я карту заблокирую.
— Дурак ты, — сказал Геннадий. — Какой же ты у меня дурак, сынок.
— В тебя пошёл, — рассмеялся Денис. — Людмила Сергеевна рядом? Людмила Сергеевна, крыша — это не шутки, я серьёзно. Я мастера нашёл, он в апреле свободен.
— Слышу я, — сказала Людмила, промокая глаза полотенцем. — Денис, а Тимоша как? Успокоился?
— Спит. Рисунок ваш на новый холодильник повесил. Сказал, будет теперь рисовать вам котов каждую неделю, пока не получится.
Когда разговор закончился, Людмила ещё долго сидела на кухне. Гена ходил за ней и всё порывался что-то сказать.
— Люд, я же тебе полтора года жизни испортил, — наконец выдавил он. — С этой своей гордостью. Ты за меня платила, а я только «войди в положение».
— Испортил, — согласилась Людмила. — А я, знаешь, тоже хороша. Полтора года думала, что ты взрослого лба содержишь. Подругам жаловалась, а когда они приехали, неделю на невестку волком смотрела. Всё ждала, когда они на шею сядут. А они мне маму вылечили, крыльцо сделали, дрова привезли и за квартиру заплатили. И ни разу, Гена, ни разу не попросили, чтобы я вошла в их положение.
Она помолчала и добавила:
— Мы с тобой вдвоём, получается, те ещё захватчики. Живём на всём готовом, а дети за нас отдуваются.
— И что теперь с деньгами делать будем? — растерянно спросил Гена.
— Крышу маме сделаем, — сказала Людмила, как отрезала. — Как Денис сказал, в апреле. А остальное пусть лежит. Тимоше на учёбу.
— Так Денис же не возьмёт.
— А мы по чуть-чуть переводить будем, — прищурилась Людмила. — Каждый месяц, десятого числа. Пусть теперь он покрутится и в наше положение войдёт.
Гена впервые за вечер улыбнулся.
В четверг Людмила позвонила Галине.
— Ну что, выгнала наконец своих захватчиков? — поинтересовалась подруга.
— Сами уехали, — вздохнула Людмила. — Галя, я тебе вот что скажу. Таких захватчиков я бы сама в квартиру пустила, ещё и доплатила бы. А я, дура, два месяца на них волком смотрела.
— Люська, ты это чего? — насторожилась Галя. — Может, ты всё ещё с температурой?
— Нет, Галь. Я просто наконец выздоровела.
А в субботу утром Людмила сама набрала номер невестки.
— Оля, приезжайте сегодня на пельмени, — сказала она. — И Тимошу на ночёвку оставляйте.
— Людмила Сергеевна, так неудобно же, — засмеялась Оля. — У вас всего две комнаты.
— Две, — согласилась Людмила. — На всех хватит.
Она положила телефон, открыла балкон и потащила раскладушку в комнату.
