Зинаида Петровна заболела в октябре.
Сперва — ничего особенного. Слабость. Головокружение. Думали — давление. Деревенский фельдшер выписал таблетки. Не помогло. Через месяц она уже не вставала с постели. Ещё через две недели перестала есть.
Повезли в район. Оттуда — в областную. Врачи сказали: онкология. Поздняя стадия. Нужна срочная операция. Потом — химия. Потом — реабилитация. Дорого. Очень дорого.
Сын Зинаиды Петровны, Геннадий, только развёл руками:
— Откуда у нас такие деньги? Мы простые люди. В совхозе всю жизнь. Ни накоплений, ничего.
Он сидел на кухне, большой, грузный, и смотрел в пол. Жена его, Катерина, стояла у плиты. Молчала. Думала.
Катерина была из этих — тихих. Незаметных. В деревне про таких говорят: «Богом данная». Она вышла за Геннадия десять лет назад. Приехала из соседнего села — молоденькая, худенькая, с испуганными глазами. Свекровь, Зинаида Петровна, приняла её как родную. Не попрекала. Не командовала. Помогала с детьми. Учила печь пироги с рыбой — старинный коми рецепт, который в их семье передавали от матери к дочери. Когда Катерина рожала второго, именно свекровь была с ней, держала за руку, хотя у самой давление под двести.
Катерина это помнила. Всё помнила.
— Я возьму кредит, — сказала она.
Геннадий поднял голову.
— Чего?
— Кредит. В банке. На операцию маме.
— Ты с ума сошла? Кто ж нам даст?
— Дадут. Я узнавала. Под залог дома.
— Наш дом заложить?! — он вскочил. — Ты что, дура?
— Это мать твоя, Гена.
Он замолчал. Снова сел.
— Ну… мать, — сказал он неуверенно. — нюНу может не помрёт? А мы с долгами? Всю жизнь ведь платить.
— А вдруг помрёт? — тихо сказала Катерина. — И мы даже не попробовали?
Геннадий махнул рукой. Вышел из кухни. Хлопнул дверью.
Катерина осталась одна. И через неделю поехала в райцентр. Оформила кредит. Под залог дома — их общего дома, в котором она была прописана вместе с мужем.
Денег хватило ровно на операцию и первый курс химии.
Зинаиду Петровну прооперировали. Она пролежала в больнице месяц. Катерина моталась к ней через день. Привозила домашнюю еду. Меняла бельё. Разговаривала. Свекровь держалась. Даже улыбалась — бледная, исхудавшая, но живая.
Геннадий за это время ни разу к матери не съездил. Один раз — когда везли в больницу. И всё. Говорил: «Работа. Некогда».
Катерина не спорила. Привыкла.
Через полгода Зинаиде Петровне стало хуже. Метастазы. Врачи развели руками. Ещё через три месяца она умерла.
Похоронили. Помянули. Поплакали.
А кредит нужно было платить.
Первые сложности возникли через два месяца после похорон. Катерина положила на счёт остатки зарплаты — она работала почтальонкой. Часть заняла у соседки. Часть — у своей матери. Кое-как наскребла.
Второй месяц — опять. Третий — опять.
Она подошла к мужу.
— Гена, надо платить. Я не тяну одна. Давай вместе.
Он лежал на диване. Смотрел телевизор.
— Что платить?
— Кредит. За маму.
— За маму? — он хмыкнул. — Ты кредит брала?
— Брала.
— А я тебя просил?
Она оторопела.
— Как это — просил? Это же мать твоя. Мы вместе решали.
— Ничего мы вместе не решали. Ты сама всё решила. Я был против. Ты пошла. Ты взяла. Вот ты и плати.
Катерина стояла. Смотрела на мужа. И
медленно, очень медленно до неё доходило: он всерьёз.
— Гена… — голос дрогнул. — Это была твоя мать. Родная. Мы хотели её спасти.
— Спасли? — он повернул к ней лицо. — Нет. Не спасли. Деньги просрали. Дом теперь в залоге. И из-за кого? Из-за тебя. Твоя инициатива — твои проблемы.
— Но я же… я же для тебя… для неё…
— Для себя ты, — отрезал он. — Героиню из себя строила. Вот и строй дальше. А я при чём?
Она вышла из комнаты.
На кухне сидела за столом. Смотрела в одну точку. В голове звенело.
Дальше — хуже.
Геннадий перестал давать деньги на хозяйство. Вообще. Раньше он отдавал половину зарплаты — на еду, на детей, на коммуналку. Теперь — всё себе. Катерина спросила один раз. Он ответил:
— У тебя же кредит. Вот и крутись.
Соседи заметили: похудела Катерина, почернела лицом. Ходила молчаливая. Дети — мальчишки семи и десяти лет — притихли. Чувствовали: в доме что-то неладно.
Она устроилась на вторую работу — уборщицей в школу. Вставала в пять утра. Ложилась за полночь. Кожа на руках потрескалась от моющих средств. Спина болела — таскала воду, мыла полы. Но платила. Каждый месяц. Исправно.
Геннадий тем временем купил себе новую удочку. Потом — резиновые сапоги шведские, дорогущие. Потом — лодочный мотор.
Катерина увидела мотор. И её прорвало.
— Ты лодочный мотор купил?
— Ну купил.
— А кредит?
— А что кредит?
— Мы должны банку! С процентами! Дом могут забрать!
— Ну и пусть забирают. Ты брала — ты и отдувайся.
— Это наш дом! Общий! Дети тут живут!
— А так раньше думать надо было.
Она посмотрела на него. И вдруг — как пелена упала с глаз. Десять лет жили. Детей растили. Думала — муж. Опора. А оказалось — чужой. Все десять лет был чужой. Просто она не замечала.
Месяц спустя она ушла.
Собрала детей. Вещи. Уехала к матери — в соседнее село, за семьдесят километров.
Геннадий не удерживал. Даже обрадовался.
— Скатертью дорога, — сказал. — Дом за тобой в залоге — ты и решай с банком. А я тут как-нибудь. Без тебя.
Она уехала. И началась другая жизнь. Трудная. Бедная. Но — спокойная. Без его криков. Без его презрения. Без его ленивого голоса с дивана.
Кредит она платила ещё пять лет. Сама. Одна. Без алиментов — Геннадий ни копейки не прислал. Без помощи — мать сама едва сводила концы с концами. Без выходных. Без праздников. Каждый месяц — сумма. Каждый месяц — банк. Каждый месяц — страх, что не хватит.
Но хватало. Вытягивала. На детях не экономила — мальчишки были обуты, одеты, сыты. О себе забыла напрочь — ходила в одном и том же пальто пять зим.
Через пять лет, когда последний платёж был сделан и банк снял обременение с дома, она села на кухне у матери и заплакала.
Тихо. Молча. Без свидетелей.
Вошёл старший, Серёжа — ему уже пятнадцать было. Вытянулся. Стал похож на неё — глаза серые, волосы русые, черты лица тонкие.
— Мам, ты чего?
— Ничего, сынок. Просто — всё.
— Что всё?
— Долг выплатила.
Он помолчал. Потом сказал:
— А дом? Дом теперь чей?
— Наш, — сказала она. — Твой, мой, Костика. Ваш.
— А отец?
— Отца нет, — сказала она. — Давно нет.
И Серёжа кивнул. Он понял.
Геннадий прожил один ещё пару лет. Потом в дом въехала какая-то женщина. Потом она съехала. Потом он запил. Потом дом обветшал — крыша потекла, забор повалился. Денег на ремонт не было. Продать дом он не мог — дом был в залоге у Катерининого кредита, и без её подписи ничего не делалось.
Однажды Геннадий позвонил Катерине. Голос был сиплый, неуверенный.
— Кать… это я. Слушай… может, вернёшься? Прости меня. Я был дурак.
— Был, — сказала она.
— Так может?..
— Нет, Гена. Поздно.
— А дети? Я же отец.
— А ты спроси у них. Хотят ли они такого отца.
И передала трубку Серёже.
Серёжа взял трубку. Послушал. Потом сказал:
— Мне не о чем с вами разговаривать.
И положил.
Катерина стояла у окна. Смотрела на дорогу. Солнце садилось. Небо было розово-золотое. В доме пахло пирогами с рыбой — тем самым рецептом, которому научила её Зинаида Петровна.
— Мам, — сказал Серёжа. — А ты не жалеешь? О кредите том?
Она подумала.
— Нет. Не жалею. Я для Зинаиды Петровны это делала. Не для него. Она была мне родная. А долг я выплатила. И свободна.
— А отец?
— Отца нет, — повторила она. — И слава Богу.
И пошла к плите. К пирогам. К сыновьям. К жизни.
