Ольга открыла дверь и первым делом спросила:
– А он тебе хоть сказал, что ушел? Или ты сама догадалась?
Вера стояла на площадке с пустой спортивной сумкой через плечо. Сумка была новая, но дешевая. Купила ее по дороге в «Магните» на Давыдовском, долго выбирала между синей и черной. А потом подумала: какая разница?
– Здравствуйте, Ольга Петровна, – Вера переступила порог и тут же потянула рукав блузки вниз. – Георгий вчера звонил. Попросил забрать свои инструменты и куртку. Сам приехать побоялся — знает ведь, что вы на него злы. Вот и решил мной прикрыться.
– Кое-что, – повторила Ольга и шумно, протяжно выдохнула. – Ну заходи. Разувайся. Чайник поставлю.
Она развернулась и зашлепала по коридору. Невысокая, в сандалиях на шерстяные носки. Вера нагнулась расстегнуть ботинки и увидела на вешалке куртку Георгия. Темно-зеленую, с прожженной дыркой на рукаве от сигареты. Висела тут, наверное, с ноября. Даже куртку не забрал…
Кухня у Ольги была тесная, с окном на троллейбусное кольцо Заволжского района. За крышами пятиэтажек угадывалась Волга, апрельская, еще не прогревшаяся. На подоконнике в ряд стояли три горшка с фиалками, и все три цвели. Как будто им было все равно, что творится в этой квартире.
Ольга щелкнула чайником и полезла в шкафчик за посудой. Достала две кружки: одну с трещиной, заклеенной полоской пластыря, вторую из набора, который Вера подарила на юбилей. Восемь лет назад. Тогда еще казалось, что они одна семья.
– Садись, – Ольга кивнула на табуретку. – Сахар?
– Нет, спасибо.
Вера села, прижала сумку к коленям и принялась теребить ремешок. Ольга залила кипяток, подвинула кружку и села напротив. Помолчали. За стеной у соседей бубнил телевизор, неразборчиво и громко.
– Зачем ты вообще приехала за его барахлом? – Ольга подула на чай и посмотрела в упор. – Он что, сам не в состоянии? Пятьдесят три года мужику, ноги ходят, руки имеются. Через весь город, с Давыдовского, на маршрутке – это ж часа полтора в один конец.
Вера опустила глаза.
Надо сказать, они никогда не были близки – Ольга и Вера. Восемнадцать лет, а отношения так и остались на уровне «здравствуйте, как дела, пирожки с капустой привезла». Ольга считала невестку тихоней, Вера считала свекровь жестокой. Обе были правы, и обе ошибались.
– Ты сильно похудела, – Ольга оглядела Веру. – Или мне кажется?
– Работы много, – Вера пожала узкими плечами. – Сезон скоро, рассада, теплицы. Некогда есть.
– Некогда есть – это когда работа, – Ольга постучала ногтем по краю стола. – А когда не ешь, потому что кусок в горло не лезет, – это другое. Я тебя не первый год знаю, Вер.
Вера покосилась на свекровь – бывшую свекровь, надо бы уже привыкнуть – и промолчала.
Она сидела напротив: волнистые седые волосы до плеч, с остатками рыжеватого, которые она отказывалась закрашивать, потому что «это от матери, не трогаю». Руки крупные, с короткими ногтями. Руки, которые двадцать семь лет держали контроллер электрички на Костромском направлении Северной железной дороги.
Мужики на станции, кстати, первые года три не верили, что женщина за рычагами. Потом привыкли. Ольга вообще из тех, к кому либо привыкают, либо нет.
– Ты лучше скажи – он тебе объяснил хоть что-нибудь? – Ольга тронула мочку левого уха, где когда-то были сережки. – Или как обычно: «Вер, ну подожди, я потом все расскажу»?
Вера усмехнулась, криво, одним уголком рта.
– Примерно так. Только без «потом». Просто собрал рюкзак и ушел в ноябре. Записку оставил на кухонном столе, под солонкой: «Прости, так лучше для всех». Для всех, представляете? Кто эти «все» – я так и не поняла.
– Для себя, – Ольга отрезала. – Для себя лучше. Для остальных – как всегда.
Она замолчала и принялась крутить ложку в кружке. Потом подняла глаза и сказала тихо:
– Знаешь, я ведь виновата.
Вера перестала теребить ремешок.
– В чем?
– Во всем, – Ольга вздохнула, и плечи у нее опустились. – Растила одна. Муж умер, когда Жорке было шесть. Баловала. Что хотел – то и получал. Думала: вырастет, поумнеет, мужиком станет. А он не стал. Он просто научился просить – красиво, складно, с такими глазами, что отказать невозможно. «Мам, ну ты же понимаешь.» Я и понимала. Двадцать лет понимала.
Вера хотела возразить. Хотела сказать: да бросьте Ольга Петровна, мужчины сами выбирают, как им жить. Она открыла рот и произнесла… совсем другое.
– Ну, Георгий же не специально. Он просто… не умеет по-другому. Может, у него действительно что-то случилось, может, ему было тяжело, и он…
– Вера, – Ольга перебила негромко. – Ему пятьдесят три. Не пятнадцать. Не двадцать пять. Пятьдесят три года, из которых последние десять он нигде не работал дольше четырех месяцев. Хватит его жалеть.
Вера покраснела. Не от стыда, от злости, которая поднялась откуда-то из живота и встала поперек горла. Она прижала ладонь к шее, туда, где пульс бился слишком часто, и выговорила тихо, почти шепотом:
– А вы – не жалели? Все эти годы?
Ольга замерла.
– Когда он приходил к вам ночевать, а мне говорил, что на подработке – вы ведь знали? – Вера говорила все тише. – И когда деньги пропадали – вы знали. И когда он начал приходить домой, а от него несло чужими духами – знали. И молчали. Потому что он – ваш сын. А я – кто? Невестка. Чужая.
– Я не молчала. Я ему говорила. Каждый раз говорила: Жорка, вернись, не позорь. Только он кивал и делал по-своему. А потом звонил через неделю: «Мам, подкинь до зарплаты». И я подкидывала. Потому что какая ж мать не подкинет.
– И покрывали его передо мной, – Вера не спрашивала. Она констатировала.
Ольга медленно кивнула. Посмотрела в окно, где по кольцу разворачивался пустой троллейбус.
– Покрывала, – сказала она. – Стыдно было. Перед тобой стыдно, перед его отцом покойным стыдно, перед собой стыдно. Думала: ну ладно, переболеет, образумится, вот еще чуть-чуть. Знаешь, как на железке говорят – тормозить надо заранее, а не когда уже в стрелку влетаешь. Я не затормозила. Прозевала.
Они помолчали. Чай остывал. За стеной выключили телевизор, и в тишине где-то внизу хлопнула подъездная дверь.
– Он ведь и мне врал. Точно как тебе. Про работу – врал. Говорил, что устроился на склад, а я встретила его днем возле «Магнита» – стоял, курил, ковырял телефон. Про деньги – врал. Просил «на лекарства», а потом в его куртке, вот этой, – она мотнула головой в сторону коридора, – я нашла три лотерейных билета и чек из ставочной. А про Светку эту его…
Ольга осеклась.
– Вы знаете, как ее зовут? – Вера подалась вперед.
– Знаю. Он сам проговорился, по телефону. В декабре звонил, пьяный, хвастался: «У Светки хотя бы борщ горячий». Борщ, представляешь. Восемнадцать лет брака – и борщ.
Вера откинулась на спинку табуретки и посмотрела в потолок. Губы у нее задрожали, но она сжала их и задержала дыхание. Только бы не заплакать. Только не сейчас, не здесь, не перед свекровью.
Бывшей свекровью.
Хотя – какая теперь разница?
Первой заговорила Ольга. Она потерла ладони друг о друга, медленно, будто пыталась согреть руки, которые никак не согревались. И сказала:
– Я тебе еще кое-что скажу. Раз уж мы начали.
Вера не шевельнулась.
– У Витьки моего, у мужа покойного, сережки были. Золотые, с гранатиками. Еще его мать носила, потом мне отдала. Я их берегла как… ну, как берегут. Не надевала даже – лежали в коробочке, в шкатулке, в шкафу. А в октябре полезла за паспортом – коробочки нет.
Ольга снова потерла мочку уха. Вера посмотрела на пустую мочку и сглотнула.
– Две недели искала. Всю квартиру перевернула. А потом в куртке Жоркиной – в той, что на вешалке – нашла квитанцию. Из ломбарда на Советской. Сережки. Три тысячи четыреста рублей. Память о его отце – за три тысячи четыреста.
Голос у Ольги не дрогнул. Волнение руки выдавали: левая сжалась в кулак на столе.
Вера смотрела на этот кулак и молчала. Потом заговорила:
– А у меня он снял сорок семь тысяч с карты. Двадцать девятого октября, в пять утра. СМС пришла, я проснулась, прочитала и не поверила. Перечитала. Посмотрела: он рядом лежит, спит, храпит даже. Я села на кровати, держу телефон и думаю: может, ошибка. Может, банк что-то напутал. Потом проверила приложение. Нет, не напутал. Перевод на чужую карту. На Светку, видимо.
Она произнесла «Светку» спокойно, без надрыва. Как имя станции, через которую уже проехала.
Они посидели. Чайник давно остыл. За окном троллейбус завершил круг и ушел. Кольцо опустело.
Ольга разжала кулак, расправила пальцы на столе и посмотрела на Веру:
– Мы обе от одного и того же человека натерпелись. Ты – как жена. Я – как мать. И обе молчали, потому что каждая думала: ну может, он изменится. Хватит, Вер. Не изменится. Нечему там меняться.
Вера шмыгнула носом. Потом засмеялась.
– Борщ, – сказала она. – Горячий борщ. Восемнадцать лет – и борщ.
Ольга фыркнула. Потом тоже засмеялась и махнула рукой:
– Да пусть хоть в борще утонет.
Они смеялись, и Вера почувствовала, что отпускает. Не сразу, а постепенно, будто кто-то откручивал вентиль, который восемнадцать лет был затянут до упора. Глаза защипало, и она вытерла их тыльной стороной ладони.
– Слушай, – Ольга встала и щелкнула чайник. – Ты по субботам свободна?
– По субботам?
– Приезжай. Просто так. Чай пить. У меня фиалки вон цветут, а поговорить не с кем. Соседка глухая, кот пропал в феврале. Сын – сама знаешь…
Вера кивнула. Потом сказала то, что всю дорогу сюда, в маршрутке через мост, через весь город, пыталась себе не говорить:
– Я ведь не за вещами приехала, Ольга Петровна.
– Знаю, – Ольга не обернулась от чайника. – Я бы тоже приехала.
Вера уходила через час. На площадке остановилась, поправила сумку на плече, и вдруг почувствовала, что ей легко. Не хорошо, нет. Легко, как бывает, когда долго несешь что-то тяжелое и наконец ставишь на землю. Ноги гудят, спина ноет, но руки свободны.
В квартире за дверью свистел чайник, и Ольга крикнула вслед:
– В субботу! Только без сумки!
Куртка Георгия висела на вешалке. Никто за ней так и не пришел.
