Он ушёл в сентябре. Ушёл не таясь — среди бела дня.
Валентина как раз копала картошку на заднем огороде. Услышала, как хлопнула дверь. Выпрямилась, опёрлась на лопату. Смотрит — Николай идёт через двор с чемоданом. Новый чемодан, клетчатый. Она ещё летом сама ему покупала в райцентре, когда вместе ездили за комбикормом.
— Ты куда? — спросила она, хотя уже поняла.
Он остановился. Поставил чемодан на землю. Посмотрел на неё — не со злостью, а как-то мимо. Как смотрят на вещь, которая отслужила своё.
— Ухожу, Валя. Не держи.
— К кому?
— К Ларисе. К Лариске из «Хозтоваров». Знаешь её.
Знала. Лариска — тридцатилетняя продавщица из райцентра. Крашеная. В обтяжку. С наглыми глазами. Она всегда так смотрела на Николая, когда они в магазин заходили, — как кошка на сметану. Валентина замечала. Но молчала. Думала — обойдётся. Не обошлось.
— Так, — сказала Валентина. — А мне что делать?
— Живи, — ответил он. — Дом тебе оставляю. Хозяйство. Всё тебе. А я — туда. Мне пятьдесят пять, Валя. Я ещё пожить хочу. По-человечески. С ней. Она молодая, весёлая. А ты… — он запнулся. — А ты как печка. Тёплая, но скучная.
Валентина ничего не сказала. Стояла и смотрела, как он поднимает чемодан и идёт к калитке. У калитки обернулся. Бросил через плечо:
— Не держи зла. Сама понимать должна.
И ушёл.
Валентина ещё минут пять стояла неподвижно. Потом взяла лопату. И продолжила копать картошку. Руки сами делали своё дело — поддевали куст, вытряхивали клубни, бросали в ведро. А в голове стучало одно: «Как печка. Тёплая, но скучная». Она тридцать лет ему грела эту жизнь. Тридцать лет вставала в пять утра, доила корову, топила печь, варила, стирала, убирала, растила детей, провожала его на работу, встречала с работы, лечила, кормила, слушала. И ни разу не пожаловалась. А теперь оказалось — скучная.
Первые две недели она не могла спать.
Лежала ночами в пустом доме, смотрела в потолок. Слушала тишину. Раньше в этой тишине был он — сопел рядом, ворочался, иногда бормотал во сне. Теперь — ничего. Только ветер гудит в трубе да половицы скрипят сами по себе.
Днём было легче. Днём она работала. Огород. Куры. Коза. Дрова — надо было заготовить на зиму, а мужика в доме нет. Она пилила сама. Колола сама. Таскала в сарай сама. Сосед, Петрович, предложил помочь. Она отказалась:
— Сама справлюсь. Не впервой.
И справлялась. Руки у неё были сильные, крестьянские. Спина ещё держала. Хотя по ночам ныло всё — и руки, и спина, и сердце.
Дети, когда узнали, приехали. Сын из города, с женой. Дочь из соседнего села. Сидели за столом, пили чай. Сын — высокий, в отца, — хмурился и говорил:
— Мам, ты только скажи. Я с ним поговорю. По-мужски.
— Не надо, — ответила Валентина. — Он взрослый человек. Сам решил. Пусть живёт.
— Но как же так? — дочь чуть не плакала. — Тридцать лет вместе!
— Значит, так, — сказала Валентина. — Значит, не тридцать. Значит, меньше. Раз ушёл — значит, не было тех тридцати. Было — сколько? Двадцать девять? Двадцать восемь? А может, и того меньше.
Дети переглянулись. Не поняли. А Валентина поняла. Она вдруг осознала: все эти годы он был с ней — но не весь. Часть его всегда была где-то в другом месте. С другими мыслями. С другими желаниями. Она просто не хотела этого замечать. А теперь — заметила.
Зима в тот год выдалась лютая. Морозы под сорок. Печь приходилось топить дважды в день. Валентина вставала в четыре утра, шла в сарай за дровами, топила, варила, кормила скотину. Похудела. Осунулась. Но держалась.
Соседки, конечно, судачили. Бабка Шура заходила — то соль попросить, то спички, а на самом деле — выведать:
— Слышала, Николай-то твой? С этой, с крашеной, живёт. В райцентре. Она его на работу устроила — на склад. Говорят, неплохо живут.
— Пусть, — отвечала Валентина. — Мне-то что.
— А ты как? Одна-то?
— Нормально. Не жалуюсь.
Бабка Шура качала головой, уходила. А Валентина смотрела в окно и думала. Не о нём — о себе. О том, что жизнь, оказывается, может быть другой. Не хуже. Не лучше. Просто другой. Без него — тише. Спокойнее. Никто не ворчит, что суп пересолен. Никто не разбрасывает носки. Никто не смотрит в телевизор до полуночи, мешая спать. Свобода. Горькая. Но свобода.
А весной он вернулся.
Это было в апреле. Снег уже сошёл. Дороги развезло. Валентина копалась в огороде — готовила грядки под лук. Подняла голову — у калитки стоит кто-то.
Не сразу узнала.
Он похудел килограммов на двадцать. Лицо серое, как земля. Глаза ввалились. Волосы — совсем седые, хотя ещё год назад только виски серебрились. Одет неопрятно. Куртка мятая. Ботинки грязные. И стоит — с палочкой. С палочкой! Он, который год назад уходил бодрый, с чемоданом, «пожить по-человечески».
— Здравствуй, Валя, — сказал он тихо.
— Здравствуй, — ответила она. И вытерла руки о фартук.
Молчали.
— Можно войти? — спросил он.
— Зачем?
— Поговорить.
— Говори здесь. Я слушаю.
Он вздохнул. Опустил голову.
— Лариса меня бросила. Как только я заболел — сразу бросила. Сказала: «Мне больной не нужен. Мне нужен здоровый». У неё другой теперь. Моложе. С машиной. А я… Мне в больнице сказали — инфаркт. Обширный. Еле выкарабкался. Инвалидность дали.
Валентина молчала.
— Мне жить негде, Валя. Квартиру её я продать помог, а она меня выставила. Денег нет. Сил нет. Я к тебе. Можно? Я много не займу. Угол какой-нибудь. Я помогу чем смогу. Я…
— Нет, — сказала Валентина.
Он осёкся. Поднял на неё глаза — растерянные, больные.
— Как — нет?
— Не пущу, — сказала она спокойно. — Не обижайся. Но — нет.
— Но я же… Я умираю, Валя! У меня сердце! Мне нельзя одному!
— А мне можно было? — спросила она. — Когда ты уходил. Когда я одна таскала дрова. Когда я ревела в подушку ночами. Мне можно было одной? Можно?
Он молчал.
— Ты ушёл, — продолжала она. — Ты сделал выбор. Ты сказал: я хочу пожить. Ну вот — пожил. Год пожил. Понравилось?
— Валя, я дурак. Я признаю. Я ошибся. Прости.
— Прощаю, — сказала она. — Я давно простила. Ещё зимой. Легче стало. Но пустить — не пущу. Потому что я теперь сама. Понимаешь? Я за этот год поняла: я сама могу. Я сама справляюсь. И мне не нужен человек, который меня в печку превратил. В тёплую, но скучную. Помнишь? Ты сам сказал. Так вот — я теперь не печка. Я — человек.
Он стоял и смотрел на неё. По щеке потекла слеза. Одна. Медленная.
— Куда же мне? — спросил он тихо.
— К сыну, — сказала она. — Сын у тебя есть. Дочь есть. У них свой дом. Езжай к ним. Они помогут. А сюда — не надо.
— Но здесь — мой дом. Я его строил.
— Ты его оставил, — сказала Валентина. — Ты сам оставил. Когда взял чемодан и ушёл к Лариске. Помнишь?
Он помнил.
— Я тебе денег дам, — сказала она. — На билет. И на первое время. Тысячу. Больше нет. Но ты возьми. И поезжай к детям.
Она достала из кармана фартука деньги. Протянула ему. Он взял — машинально. Долго смотрел на купюры. Потом поднял глаза:
— Ты жестокая, Валя.
— Нет, — ответила она. — Я справедливая. Ты меня бросил — я тебя не держала. Ты вернулся — я тебя не пустила. Всё по-честному. Как ты хотел. Помнишь — «не держи зла»? Я и не держу. Но и тебя — не держу. Живи. Сам. Как я жила этот год.
Он постоял ещё минуту. Потом повернулся и пошёл. Медленно. С палочкой. Сгорбленный. Старый.
Валентина смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. Потом вытерла руки о фартук. И пошла в дом. Налила себе чаю. Села за стол. И вдруг заплакала. Не от горя. От облегчения. От того, что смогла. От того, что не сломалась. От того, что он стоял перед ней — жалкий, больной, разбитый, — а она не дала слабину. Не кинулась обнимать. Не сказала: «Проходи, родной, я всё забыла».
Она не всё забыла.
Она всё помнила.
Вечером зашла соседка, та же бабка Шура. Уже знала — деревня есть деревня, слухи летят быстрее ветра.
— Слышала, Николай-то вернулся? И ты его не пустила?
— Не пустила.
— А правильно! — вдруг сказала бабка Шура. — Правильно, Валя! Так их и надо. Думают — поматросят и вернутся, а баба ждать будет. А вот фиг им.
Валентина усмехнулась. Первый раз за долгое время — усмехнулась.
— Знаешь, Шура, — сказала она. — Я ведь его до сих пор люблю. Глупо, да? Тридцать лет. Это не выкинешь. Но я себя теперь больше люблю. Понимаешь? Себя. Я себя только-только заново нашла. А он придёт — и опять всё по-старому. Опять я печка. Опять я скучная. Нет уж. Пусть живёт. Я ему зла не желаю. Но и рядом — не хочу.
Бабка Шура кивнула. Заварила чай. Достала из сумки пирог. Сидели вдвоём. Разговаривали. До темноты.
А на следующее утро Валентина встала в пять. Затопила печь. Подоила козу. Вышла на крыльцо. Вдохнула весенний воздух — острый, сырой, пахнущий талой водой и набухшими почками. И улыбнулась.
День начинался. Обычный день. Пустой. У неё были грядки. У неё была коза. У неё были куры. И дом. Её дом. Который она никому не отдаст. Никому.
Даже ему.
