Павел часто вспоминал своё детство, проведённое в маленьком посёлке с забавным названием Ветки. Воспоминания были тёплыми, как дым от костра, и тягучими, как вечерний туман над рекой. Он вспоминал деда — невысокого, худого, дочерна загорелого человека, который даже в летний зной не расставался со старенькой телогрейкой. В глубоких карманах той телогрейки, рядом с махоркой и бумагой для самокруток, мирно соседствовали рыболовные крючки, кусочки бечёвки, булавки, пуговицы, монетки, мешочек с солью и три пары очков. Чего там только не водилось! Павел вспоминал и соседских мальчишек — братьев Ванюшиных, невысокого, плотного Гришку и длинного, худого Петьку-Колонну, верных сподвижников всех его игр и проказ.
Просыпаясь ранним утром от условного свиста, Павел спешил к реке вместе с друзьями. С шумом и визгом они плюхались с обрыва в тёплую воду, распугивая уток и навлекая на себя гнев рыбаков. Потом, через поля, отправлялись в лес за земляникой. Ягоды они не столько ели, сколько нанизывали на тонкие травяные стебли — получалось что-то вроде ягодного шашлыка. Они даже устраивали соревнования: кто больше соберёт таких «снизок». В малинник почти не заглядывали — побаивались медведей, но до спелых, сочных ягод всё же добирались.
Вечерами все собирались на реке. К этому времени у деда поспевала уха, и он щедро наливал каждому по большой плошке ароматного варева. Отдельную миску дед ставил чуть в стороне, прямо на землю, для невидимых поселённых. «Им тоже перепасть должно», — объяснял он. Павел нет-нет да косился в сторону миски, но уха оставалась нетронутой. Непонятно было — шутит дед или правда думает, что кто-то невидимый придёт за угощением. Уха была хороша, и мальчишки с аппетитом хлебали. Дед курил, задумчиво глядя на огонь.
За границей, очерченной отблесками пламени, было темно. Там клубилось что-то белесое, рыхлое, густое, набухало и расползалось, словно пытаясь вытеснить мрак. Реки не было видно — только слышались гулкие плески, да время от времени кричала заунывно, протяжно ночная птица. Уставшие за день, отяжелевшие от сытости, мальчишки жались поближе к огню. Расходиться они не спешили, ждали, что дед вновь начнёт рассказывать про страшное. Таких баек он знал очень многое и уверял, что всё рассказанное происходило на самом деле.
— Ишь как туман разошёлся, — удивлялся дед. — Определённо завтра дождь собирается.
— А мамка говорит, если с ночи туман — то ясный день будет, — возражал Гришка.
— Туман туману рознь. Этот расползается по поверхности, — пояснял дед. — А нынче везде туман, почти до самого неба достал, звёзды закрыл. И в такой туман, — продолжал он задумчиво, — в реке купаться нельзя. Водяники вылезут. Станут распутывать волосы.
— Дед, а что за водяники? Это русалки или мавки? — спрашивали пацаны.
Дед только качал головой.
— Сказано же — водяники. Волосы у них длинные, перепутанные, обрезать невозможно, расчесать трудно. Вот они и рады случайному прохожему — просят помочь с волосами управиться. А то, что опасно — это уж точно. От нечисти человеку добра нет. Если в их лапы попадёшь — пиши пропало. Редким счастливчикам вырваться удаётся, да и то после — блаженными становятся. Был у меня когда-то приятель, Митрич, рыбачили вместе.
Дед замолкал, скручивая очередную папиросу. Седая курчавая борода его вздрагивала, отсвечивая розовым в свете пламени.
— И что? Рассказывай давай! — нетерпеливо подгонял Петька.
— Да ничего. Был приятель, да сплыл. Теперь он в своём мире обитает, куда людям доступа нету. Телом здесь, разумом там. С невидимыми дружбу водит.
После этих слов Павел вспомнил об угощении, оставленном в сторонке, и, обернувшись, вздрогнул: миска была пуста. Дед заметил и усмехнулся:
— Съели. Уха, видать, всем по нраву.
— Кто съел? — хором спросили мальчишки.
— Поселённые. Невидимые для человека. Где-то рядом они, видят нас. И не только видят — проказить могут, напугать. Поэтому я всегда с ними делюсь, угощаю. Незавидная им доля выпала.
По телу Павла медленно расползалась колючая дрожь. Непонятно, от чего — то ли от ночной сырости, то ли от страха. Он представлял поселённых не похожими на жирдяя с картинки в книжке русских сказок. Длинные, тонкие, они окружают нас со всех сторон, опасаясь переступить границу, очерченную светом от костра, и смотрят, смотрят… Пацаны притихли, уселись плотнее.
— Не бойтесь, они нынче добрые, — посмеивался дед. — Угощение приняли — значит, проказить не станут.
Туман подбирался почти к самому костру, вздыхал, потрескивал, шуршал. Жар от пламени не давал ему окончательно дотянуться до них, запутать в сыпкой водяной взвеси. Вдруг где-то рядом отчётливо раздалось: плюх-плюх-плюх. Словно кто-то с силой бил ладонями по воде. Звук постепенно приближался, становился отчётливее.
— В реку не ходите, не бойтесь! — замахал руками дед. — Сидите спокойно, костру никто не сунется. Огня всякая нечисть боится. Да и нечего вам там делать. Это рыба плещется.
— Дед, а про знакомого своего расскажи, — попросил Гришка.
— Хороший был мужик, — начал дед, — да по глупости пропал. Летом, под вечер, собрался приятель мой на реку порыбачить. А тут лёгкий дождик зарядил, солнце садится. Так водяники любят. Я сразу ему: «Не ходи, предупреждаю». Отговаривал, а ему хоть бы что — только посмеялся надо мной и пошёл. Через полчаса не выдержал я, взял самую большую иглу, заговорённую — что от бабки осталась — и за ним двинул. Вовремя успел! Смотрю, стоит Митрич на берегу, весь в водорослях с головы до ног, словно бабочка в коконе паука. И тянутся эти водоросли от него к девке. А девка-то бледная, прозрачная, а водоросли будто волосы. Ходит она вокруг, опутывает его своими длинными волосами. Я иглу выставил вперёд и еду к ней. Медленно, через силу, ноги отказывают. И она остановилась. Запела что-то музыкальное, словно птичка зачирикала, застрекотала. В голове сразу пусто сделалось, бездумное, легко. Но я-то бывалый, знаю: на таких по-особенному смотреть нужно — мельком, краем глаза. Вот и глянул на неё искоса. Мать честная! Вместо девки — страшилище. Вся слизкая, серая, глаза мутные, плёнкой подёрнутые, белесые, без зрачков. Руки, ноги тонкие, на пальцах когти с перепонками. А из головы водоросли почерневшие, осклизлые, спутанные — не прочешешь. И знакомого моего почти полностью скрыли. И тут я запах почуял — вонь тухлой рыбы. Водяник поняла, на что я смотрю, и взвизгнула так пронзительно, яростно, что я еле на ногах устоял. Но справился, замахнулся иглой — видно, попала куда-то. Забилась она, отшатнулась и приятеля моего потянула за собой. Спасибо, нож у меня был — стал я кромсать водоросли. Кричала она теперь жалобно, слезно, но сделать против иглы и ножа ничего не могла. Скорчилась на берегу огромным спутанным комом и затихла. Насилу освободил я Митрича. Он уже синеть начал. Искусственное дыхание делал, спасал как мог. Оклемался, а вот разум помутился.
Дед обвел их взглядом и повторил:
— Такие дела. Не верится в подобное, но это было, чем хотите клянусь.
Никто не возражал — мальчишки тихо сидели, впечатлённые дедовой историей. Лишь Гришка спросил:
— А почему Митрич не убежал? Почему поддался ей, позволил запутать себя?
— Обморозил она его. Если, не приведи господь, встретите кого-то странного, необычного — вот такую деву возле воды или ещё кого — не смотрите им в глаза. Землю смотрите, уходите оттуда поскорей. Если они ваш взгляд не поймают — ваше счастье, в том и спасение. Под взглядом водяника человек цепенеет, стоит не в силах пошевелиться. Тут-то она и начинает его опутывать, словно паучиха. Запомните: спасти вас может игла или булавка, а ещё какая-нибудь мелочь — монетка, пуговица. То, что кинуть можно в водяника. Тогда она отстанет. Но обмороженный человек вряд ли сможет воспользоваться ими. Просто запомните, — повторил дед. — Но лучше не ходите к воде во время дождя — так оно надежнее будет.
На окраине Веток, там, где за полями темнела полоса начинающегося леса, стоял большой мрачный дом. Со всех сторон он был окружён деревянным забором, по верху которого тянулась колючая проволока. Дом сохранился со времен старой России — когда-то там жил помещик со своей семьёй, позже было здание сельсовета. Теперь это была тихая обитель — интернат для скорбных умом. Со всей области свозили туда больных в надежде, что чистый воздух и тишина благотворно повлияют на их помутнённый разум. Но среди обитателей интерната были и особые, необычные пациенты.
Одной из таких пациенток была Леся. Поначалу Павел очень боялся странную женщину, что бесцельно бродила по посёлку. Безмолвная и нескладная, худая, сутулая, она неуверенно шаркала по дорожкам, передвигаясь очень медленно и как-то вбок. Волосы носила очень длинные, заплетённые в густую лохматую косу. Чаще всего её можно было повстречать возле деревьев — там она, словно статуя, стояла, прильнув к какому-нибудь стволу, и замирала.
В первый раз Павел увидел Лесю на лугу, когда они с дедом возвращались из леса. Она лежала среди травы, а вокруг вились бабочки — пёстрым хороводом. Их было так много, что Павел не поверил глазам: разноцветные, маленькие и побольше, они кружили над ней, садились на лицо, на руки, на валявшуюся плетёную косицу, что змейкой обвивала её левое запястье. «Чокнутая, чокнутая!» — кричали неподалёку мальчишки, дразня её. Леся будто не слышала, существуя в своём особенном мире.
— Пошли отсюда, — погнал дед пацанов. — Взяли моду над больным человеком издеваться. Пользуются тем, что она ответить не может.
— А она опасная? — спросил Павел.
— Ты не бойся, — успокаивал дед. — Она не тронет. Безобидная она и несчастная. Почитай, с юности в интернате живёт. Иногда её выпускают погулять. Леся уходила в поля, ложилась ничком на вскопанную землю, зарывалась лицом в неё, словно в душистый цветочный букет, потом погружала руки в тёплую мягкую массу, перебирала её и даже совала в рот, пробовала на вкус. Так и сидела, пока кто-то из работников интерната не уводил её обратно — всю перемазанную в земле, страшную.
Однажды Павел встретил Лесю прямо на дороге. Она шла в сопровождении двух женщин из персонала.
— Опять горемычную повели, — сказала баба Груша, их с дедом соседка, сухонькая, бойкая старушка лет за семьдесят. — Начнут теперь отмывать — она биться будет.
— А почему она такая? — спросил Павел.
— Думаешь, почему волосы такие спутанные? Колдун её не берёт, ножницы не выносит, бритвой постричь нельзя — сразу падучая накрывает. Такие приступы, что аж ну! Было дело, я раньше санитаркой в обители работала, всякого насмотрелась. Леся — это особая. Не человек. Кожа у неё жёсткая, как кора — грубая, шершавая. Помню, мыли её как-то, все руки ободрали.
Разговор прервала окликнувшая незнакомая женщина, и продолжение истории Павел узнал уже вечером от деда.
— Леся — это она так и зовётся. Домыслы наших сплетниц, — пояснил дед. — Выпала ей незавидная доля — с малолетства по интернатам мотаться. Жила она с бабкой-травницей. Лет пять было ей, когда потерялась в лесу. Долго искали — и наши ходили, и из района даже приезжали на помощь. Через неделю, вроде как, сама объявилась. Потом пошли странности — от стресса, значит. От инаковости, хотя, может, и ведьмовство тут коснулось. — Дед затушил папиросу. — Весёлая девчоночка была до того, как потерялась. Песни пела — заслушаешься, голос звонкий, чистый. А когда нашлась — всё изменилось. Бабка скрывала её.
— Бабка и сама сильно поменялась, — продолжал дед. — Вроде радоваться должна была возвращению внучки, а на деле вышло иначе. Угрюмая ходила, людей сторонилась, девочку под образа ставила на колени, говорила: «Надо молить, выбить из неё ту дурь». Откуда той дури взяться — непонятно. Любань, наша соседка, сильно бегала к бабке за травками. Видала она как-то, как девочка измывается. Пришла раз — Алёська на полу, будто в беспамятстве лежит. Кругом волосы набросаны, а бабка рядом, в руках ножницы, без сил к лавке привалилась, взгляд безжизненный. Любань и ругать её принялась, а та: «Не вмешивайся в то, чего не знаешь». Так и проговорилась, что Леся — лесная, внучка лешего. Вроде бы леший сманил настоящую Лесю, а бабка из-за этого отомстила: его внучку выкрала.
— Зачем? — спросил Павел. — И почему леший её не вернул?
— Не знаю, — покачал головой дед. — Но как она смогла у лешего внучку украсть, как леший ей позволил, почему после не забрал свою Лесю — неведомо. А плетёнка-то на руке у Леси, из волос и трав, делаются до заговором скрепляются. Это вроде как сеть — сделала её невидимой для лешего, для всех нечистых, и самой память о прошлом отвела. Леся-то ведь нечисть видит, наш мир иначе чем мы чувствует и ощущает. Плохо ей среди людей, а назад к своим дорога закрыта из-за плетёнки той. Но плетёнку можно снять — не разрезать, не развязать не получится, такой наговор. Думаешь, не пытались? В интернате её бабка сдала, государству. Бабка померла вскоре, а девчонку забрали в детский дом в область. А через несколько лет привезли обратно в тихую обитель. Так и мается здесь.
Следующим летом в интернате случился пожар. Загорелись занавески в комнате, где жила Леся — то ли случайно, то ли кто-то специально поджёг. Пламя быстро затушили, никто не пострадал, только у Леси обгорела рука — та, на которой плетёнка была. Вскоре после этого она исчезла. Павел думал, что без этой плетёнки она почувствовала зов своих, поняла, как найти дорогу, и ушла в лес — туда, где получила наконец успокоение.
Бабку Надю, крохотную, одинокую старушку, местные за глаза называли ведьмой. Она не занималась ни ведовством, ни целительством, нрав имела спокойный, не была замечена в склоках, ни с кем открыто не враждовала. Прозвище «ведьма» прикипело к ней из-за особенной манеры смотреть на неугодного ей человека — не мигая и что-то беззвучно бормоча. Какие пожелания вылетали из её безгубого, словно на ниточку собранного рта — неизвестно, но влекли они за собой для несчастной жертвы сплошные неприятности.
Петька-Колонна на себе испытал силу бабки Надиного взгляда. Раз понёсло его в старухин сад за яблоками. Яблочки оказались маленькие, незрелые, такие кислые, что сводило лицо в гримасу от их острого, ядрёного вкуса. Мы попробовали и есть не смогли, а Петька как-то незаметно умял все. Был он всеядный, желудок имел железный — лопал что под руку попадётся: и семена паслёна, и дикий виноград, и корни лопуха любил погрызть, и много чего всякого, неудобоваримого. Полез он туда по дурости — покрасоваться захотел перед нами, удалью своей козырнуть. Недостатка в фруктах Петька не испытывал — у Ванюшиных был большой сад, мы паслись в нём всё лето: сначала на черешне, после на абрикосах и на сливах. Яблоки поспевали к августу, и больше нигде Павлу не доводилось пробовать таких сочных и душистых, славным мёдом пропитанных плодов.
Так вот, слазил Петька в ведьмин сад, благополучно, виртуозно, словно акробат, сложил — замечен никем не был. Яблок нарвал немного, ничего не испортил, не потоптал. Старушонка в это время на рынке с цветами сидела, приторговывала ими. Время от времени, понятия не имела о его визите. А на следующее утро повстречал Петька бабку Надю возле дома — словно нарочно его там поджидала. Петька поздоровался и мимо прошмыгнул. Она некоторое время постояла, вслед ему посмотрела и пожелала сморщенными губами — невысказанные слова. И началось с того момента происходить с Петькой непонятное. Каждое утро теперь он спешил к домику ведьмы, чтобы спровадить её на рынок. Старуха шла налегке, а назад, согнувшись, тащил два больших ведра, наполненных огромными букетами георгинов. Баба Надя выращивала их во множестве на продажу. После возвращался назад и возился в огороде: поливал, рыхлил, подвязывал. Ходил Петька мрачный, на наши расспросы не отвечал, отмахивался только досадливо. Генка, брат его, тоже притих, гулял без настроения, жаловался, что Петька с ними ничем не делится, молчит, а если очень приставать — только злится.
Ванюшины старшие в это время отдыхали где-то, за братьями приглядывала баба Груша. Вот она-то сразу смекнула, в чём дело.
— Чем ты бабе Наде напакостил? — спросила она Петьку. — Скажи спасибо, что она на тебя наговор пострашнее не наложила. Подобрела, знать, к старости.
После баба Груша на нас прикрикнула: — Урок вам, раззявили пасти! Бывает плата за озорство необдуманное.
Когда Генка заикнулся робко, чтобы попросила бабу Надю простить Петьку, баба Груша шикнула — что за свои поступки отвечать нужно, да и наука впредь не только ему, а всем. Отработал Петька ровно две недели и после появился у Павла вместе с Генкой, хоть и взъерошенный, в растрёпанных чувствах, но уже оттаявший, прежний. Рассказывал взахлёб о происшедшем, не мог никак успокоиться.
— Вот прикиньте, пацаны! Я же всё понимал, не хотел поддаваться, а ноги сами к бабке Наде в дом вели, как будто меня запрограммировали. Вроде робота! Ведь она мне слова не сказала за всё время, ни слова не произнесла! А я откуда-то знал, что делать. В голове само всё всплывало, вроде команды, — не переставал поражаться Петька. Да и мы вместе с ним.
— А ещё пацаны, у неё там странно мерещится всякое, — шептал, поминутно оглядываясь, Петька. — За домом скамейка, сбоку от неё чурбаки деревянные, из полметра. Я раз решил передохнуть и присел на минутку. Поворачиваю голову, а вместо чурбаков — фигуры, похожие на филинов, с ушами, искусно вырезанные, блестящие, как лаком покрытые, и повернуты в мою сторону, смотрят на меня. Я не ожидал такого, вскочил, отошёл, глянул опять — чурбаки. Двинулся обратно — они на глазах меняться стали, — Петька возбуждённо закрестился. — Раз, и опять фигуры сдали. Появились уши, глаза, клювы и ближе, чем раньше, оказались. Сильно не по себе мне стало. Уйти не могу — не время ещё. В общем, не стал я дальше проверять, себе дороже. Пошёл работать — вернее, повело меня работать что-то. А ещё я увидел в окне хрень какую-то, вроде чёрного человека — не человека даже, силуэт. Прильнул к стеклу и стоял. Я труханул малость, шарахнулся в сторону и оттуда, сбоку, поглядывал на окно. Долго этот силуэт маячил, никуда не девался. Я в доме у старухи ни разу не был, боюсь предположить, кто это мог быть. Не зря она дверь на висячий замок запирает.
И всё же баба Надя заговорила с Петькой. Через несколько дней после того, как он отбыл провинность, встретилась она нам на дороге. Остановилась, подождала, пока мы подойдём, и вдруг сказала:
— Слышь, Петя… Ты это, приходи яблочками, не стесняйся. Их много уродилось нынче, а мне они без надобности. Приходи, когда захочешь, и товарищей своих приглашай.
Бабка взглянула на Павла, словно просканировала — считала всю информацию — и усмехнулась. Петька бессвязно поблагодарил, отнекиваясь, и дунул прочь. Мы за ним. Она ещё долго хихикала нам вслед. Уже после Павел узнал от деда, что баба Надя — это вроде как из долгожителей, про возраст её доподлинно никому ничего не известно. Поселилась она в Ветках в тот год, когда они с бабушкой Павла поженились, и уж тогда такая была, как сейчас — старая. Непростая, особняком от всех держалась. За все годы, что здесь прошла, так ни с кем и не сблизилась. «Уже потом, через время, — продолжал рассказывать дед, — я её в лесу повстречал. Поздоровался, она молча зыркнула да мимо прошла. Сам не знаю зачем, не оглянулся почти сразу. А бабки на тропинке — и нет. Только птица сидит, и большая такая, вроде совы. Я даже остановился, понаблюдать хотел — на меня и взлетела. Может, она мне просто глаза отвела». Дед посмеялся после: «Не знаю, могу только повторить — лучше её не провоцировать. Совсем не так проста она, как представляется на первый взгляд».
Таня, внучка бабы Груши, нас не замечала. Подруг в деревне у неё не было — да и не стремилась она сблизиться ни с кем из местных девчонок. Таня приехала к бабушке на всё лето и маялась от безделья и скуки. Сквозь редкие доски соседского забора видно было, как бесцельно слоняется она по саду или зависает в гамаке — то с книгой, то с подборкой старых журналов, которыми снабжал её дед Павла. Когда баба Груша прибежала к ним и попросила что-нибудь почитать для внучки, дед посоветовал: «Ты б, соседка, вместо журналов вручила внучке тяпку и на прополку отправила, или вот шлангом пользоваться научила — и тебе помощь, и ей развлечение». Баба Груша только вздохнула: «Не приучена Танюшка к деревенскому труду, да и переутомилась в школе — в 10 класс отличницей перешла».
Иногда, в самую жару, Таня появлялась на речке. Наскоро окунувшись у самого берега, она расстилала полотенце и принималась сушить волосы. Она перебирала длинные пряди, ворошила их — волосы у неё были потрясающие. Длинные, густые, они струились под солнцем сияющим золотым потоком. «Опять перед нами красуется, выскочка!» — злились девчонки, заметив, как пацаны, почти ослеплённые, словно в трансе, таращились на Таню. А та, наслаждаясь всеобщим вниманием, принималась позировать ещё более нарочито.
Случай, о котором Павел собирался рассказать, произошёл в разгар лета, на Купальскую неделю. Буйно цвели травы, медовый, сладкий дух простирался над полями. Ребята ходили чуть очумелые от жары, от окружающей красоты, от щедрой, изобильной летней благодати. В одно такое чудное утро девчонки наладились за цветами на дальние луга — собирались плести венки на Купалу. Мальчишки потянулись следом за компанию. Травы стояли некошеные, можно было запросто блуждать среди них, оставаясь невидимым для окружающих. Как-то незаметно разбрелись они кто куда. Павел пробирался сквозь зелёный сумрак, и дух захватывало от инаковости открывающегося ему мира. Привычные, знакомые вещи — терпкий травяной запах, пронзительное стрекотание кузнечиков, в которое вплетались шорохи, шелест травы и какие-то новые, непонятные звуки — теперь воспринимались и ощущались по-другому. Очарованный моментом, он бездумно брел вперёд и неожиданно почти налетел на девчонок, сбившихся в кружок на примятой траве. В центре круга стояла Таня, прижимая к груди сорванные цветы.
— Васильки слышишь! — требовала она. — Выбрось!
— Таня, нельзя на Купальскую васильки рвать! — возражала самая бойкая из всех, Василиса.
— А я хочу! — возмущалась Таня. — Хочу венок из васильков, и ты мне не запретишь!
— Смотри, как бы кто другой не запретил, — загадочно ответила Василиса.
— И кто же?
— Полудница. Васильки — это её глаза.
Таня гневно захохотала:
— Глаза? Откуда ты взяла этот бред?
— Это не бред, мне бабушка рассказывала…
Но Таня перебила её:
— Замолчи! Ты просто мне завидуешь! Завидуешь, что я городская, а ты нет. Что у меня красивые волосы, а у тебя — редкий мышиный хвостик!
Василиса сильно покраснела:
— Да как ты смеешь! Ничего мне не мышиный хвостик! И я тебе не завидую! Очень надо!
— Завидуешь, завидуешь! — пропела Таня. — Потому что я красивая, а ты — мышь!
Она вдруг крутанулась и закричала громко, явно подражая чему-то: «Полудница! О-о-о, я сплету венок из васильков! Слышишь? Сплету венок из твоих глаз!»
Венок у Тани вышел пышный и очень красивый. В её золотистых волосах он смотрелся короной, а соцветия васильков напоминали крошечные драгоценные камни. На Купальский вечер Таня была самой яркой среди девчонок, но держалась по-прежнему особняком, с презрением отвергая все попытки вовлечь её в игры. Весь вечер она лишь наблюдала за ними, но к ночи, вместе с остальными, вошла в реку и пустила венок вплавь. Простенькие плетёнки девчонок шустро поплыли вдаль, а Танин венок перевернулся и почти сразу потонул.
— Вот я же предупреждала! — довольно сказала Василиса, глядя, как вода смыкается над цветами. — Теперь худо будет.
Мрачное пророчество сбылось уже на следующий день. С утра во дворе Василисы случился переполох — раздавались крики, какой-то шум. Дед пошёл узнать, в чём дело, и вернулся вскоре мрачный, задумчивый. Он сразу учинил Павлу допрос.
— Татьяна вчера с вами на речке была?
— Была.
— Что у вас там произошло? Ничего, всё нормально было.
— Признавайся, внучок, может, конфликт какой между вами вышел? Кто из вас ей прядь волос отрезал?
Изумление Павла при этих словах было неподдельным, и дед смягчился.
— Утром они обнаружили ровный срез, аккуратный, под самые корни. Как думаешь, кто из ребят мог пошалить? Вы ведь не ладите с ней.
Дед зорко наблюдал за ним, но Павел лишь пожал плечами. В этот день Таня на реке не появлялась, не было её видно и во дворе — гамак пустовал. Мальчишки же собрались у Ванюшиных и бурно обсуждали произошедшее.
— Вы чё уставились? Да я её пальцем не тронула! — оправдывалась разозлённой Василиса. — Я чё, дура — ночью к соседям лазить? Это полудница мстит. То ли ещё будет!
Следующим утром Павла с дедом разбудила взволнованная баба Груша. На газете, которую она держала в руках, помещалось что-то похожее на небольшой пучок из скрученных волос.
— Вот закрутку нашла на крылечке, — голос бабы Груши срывался, она была сильно испугана. — Похоже, что Танюшкины волосы!
— Что делать теперь? — спросил Павел.
Дед надел очки и долго рассматривал связанные в узел волосы. Павел тоже сунулся поближе, но дед прикрикнул:
— Осторожней! Не трогай! Серьёзная ситуация получается. Ты вот что, соседка, — сказал он бабе Груше. — Сходи-ка к бабе Наде, может, посоветует чего.
Когда баба Груша ушла, дед рассказал Павлу про закрутку. Это вроде ведьмовской метки. Раньше такие на зерне, на пшенице делали, но чтобы на волосах — нехорошо. Это такие узлы, даже на уничтожение вяжут. Саму закрутку не уничтожить, не развязать нельзя, и последствия могут быть плачевными. Для кого-то — баловство, кому-то — большой вред.
— Похоже, заигрался кто-то из ваших. Ты если знаешь, внучок, — дед посмотрел на Павла серьёзно, — лучше скажи. Опасно это, очень.
Павел тогда сказал деду правду — что не знает ничего. Но если честно, у него возникло определённое подозрение. Он подумал на Василису — уж очень она Таню невзлюбила. Но отмёл эту мысль почти сразу: вряд ли девочка могла решиться на такое. Но кто же тогда? Неужели и вправду полудница?
Баба Груша послушалась деда, сразу сходила к бабе Наде. Закрутка подтвердила: та мельком взглянула на скрученную прядь, после достала ножницы, пошептала на них и пояснила, что волосы нужно быстро остричь, а потом сжечь. Таня, когда поняла, что старуха собирается сделать, закатила истерику, заперлась в комнате и кричала оттуда, что не даст себя изуродовать. Тогда баба Надя велела Василисе дождаться ночи и срезать волосы, когда внучка уснёт. Ножницы заговорённые оставила. Вот только после она засомневалась и не решилась выполнить наказ ведьмы. Соседки отговорили: «Нашла кого слушать! Вдруг сама баба Надя закрутку сотворила? Да и нельзя спящему волосы отстригать — не к добру это». А на утро началось: выпала у Тани несколько прядей, за день — ещё. Так и пошло.
Баба Груша опять к бабе Наде кинулась, но та лишь головой покачала: «Сразу делать надо было, что велено. Теперь поздно». Напрасно старуха внучкины мазями голову натирала, компрессы какие-то прикладывала, травяные полоскания делала — волосы вылезли полностью. Соседки сплетничали, что голова у Тани стала гладкая, как голыш. К тому времени внучка Василисы совсем перестала выходить из дома и уехала тайно. Никто не заметил, когда. Больше Таня не возвращалась. Как потом у неё жизнь сложилась, выросли ли новые волосы — Павел не знал. Девчонки вспоминали её с жалостью, а Василиса — со смехом: «Нечего было выделываться и васильки рвать! Полудница стерпит подобное? Вот и наказала воображалу по делам!»
Павел уже после, повзрослев, задумался и провёл параллели. Они не замечали тогда — ведь Василиса явно подражала Тане: хотела показать, что не хуже неё, волосы распускала, краситься начала, таскала везде одну книгу. Мальчишкой Павел не особо увлекался чтением, и книга его не заинтересовала. Обложка у неё была простая, красная, без картинки — только чёрными буквами надпись. То ли название, то ли автор — он не запомнил, что-то длинное было на ней. Что-то там… А через время в библиотеке Павел увидел несколько томов похожей обложки — собрание сочинений Скотта Фицджеральда. Поинтересовался, прочитал кое-что. Был там один рассказ: «Волосы Вероники» — прямо руководство к действию для обиженных девиц. Почитайте, если не знаете, полюбопытствуйте.
В дом к Василисе проникнуть было легко — окна на ночь оставались открытыми, собаки у старухи были беззлобные и всех местных знали, принимали как своих. Так что при желании всё легко можно было устроить. Но отчего волосы у Тани выпадать стали? От стресса, или от закрутки? Павел не знал и не мог знать. Но то, что закрутка тут — дело рук не полудницы, а человека, он теперь был почти уверен. Процентов так на девяносто пять. И этот человек был Василиса — та, которая, пытаясь подражать своей сопернице, в итоге уничтожила её.
Павел часто вспоминал то лето. Вспоминал деда, реку, туманы, страшные истории, которые пугали и завораживали одновременно. Он вспоминал и удивление, и страх, и тепло костра, и ту единственную ночь, когда он понял: мир не так прост, как кажется. За привычными вещами скрывается что-то большее — иное, невидимое, но реальное. И это иное требует уважения, осторожности, а иногда — и цены, которую платишь не деньгами, а судьбой. Он больше не боялся ночных теней и лесных тайн. Он принял их как часть того мира, где жил, и знал: пока есть память и уважение к прошлому, человек не пропадёт. Даже в самой глухой деревне, где, казалось бы, ничего не происходит, на самом деле происходит всё. Главное — быть внимательным. Ведь даже маленькая ягода, сорванная на том самом месте, может изменить судьбу.
