– Зин, ну а чего ты хотела. Взял из посёлка – получи посёлок.
Тётя Рая, сестра Петра Матвеевича, роняла это на кухне, вполголоса, но кухня у Зинаиды Фёдоровны была смежная с коридором, а в коридоре как раз стояла Ира с двумя тарелками.
Стояла и слушала. И даже не удивилась.
– Рай, ну хватит.
– А что я такого сказала? Я ж любя.
Ира повернулась и понесла тарелки обратно в комнату, где сидела вся родня, шумела и хвалила салат. Салат был её.
Никто, конечно, об этом не знал.
Зинаида Фёдоровна Крылова тридцать лет проработала в отделе кадров.
Это не профессия. Это диагноз – в хорошем смысле. Человек, тридцать лет читавший чужие анкеты, начинает видеть мир в графах – откуда родом, где учился, кем работает, есть ли у него что-нибудь за душой, кроме желания.
Ирина Крылова, в девичестве Сомова, двадцати пяти лет, по всем графам выходила так себе.
Родом – посёлок Крутой Лог, семьдесят километров по трассе и ещё двенадцать по грунтовке. Образование – техникум, специальность «садово-парковое хозяйство». Место работы – теплица городского зеленхоза, вторая бригада, рассада однолетников. Родители – мать, Вера Сомова, доярка в бывшем совхозе, ныне работница молочного цеха. Отца нет.
Максиму было двадцать восемь, работал он электромехаником по лифтам, зарабатывал прилично и вообще нравился женщинам.
Так что мать его имела все основания для мировой скорби.
– Максимка, ты хоть подумай, – вздыхала Зинаида Фёдоровна ещё до свадьбы. – Мы люди городские. У нас бабушка в консерваторию ходила.
– Мам, бабушка в консерваторию один раз ходила. В девяносто третьем.
– Всё равно ходила!
Познакомились они в лифте.
В самом прямом смысле. Максима вызвали по заявке в общежитие на Полевой. Кабина застряла между третьим и четвёртым, а внутри оказалась Ира с двумя ящиками рассады, которую она везла на рынок в шесть утра.
Простояли сорок минут.
За сорок минут Максим узнал, что бархатцы называются бархотки, что рассаду нельзя перекармливать, а то она вытянется и будет как он – длинная и без толку, и что в Крутом Логу с автобусом плохо, но люди привыкли.
Ира узнала, что бывают мужчины, которые извиняются шесть раз подряд.
Поженились через год, в июне.
Свадьбу играли скромно. Зинаида Фёдоровна на свадьбе плакала, и все думали, что от счастья.
Первое время всё было ничего.
Ира с Максимом снимали однушку в новом районе, Ира вставала в пять, потому что теплица – это не работа с девяти, а Максим уходил в семь. Виделись вечерами. Смеялись. Ссорились из-за посуды, как все.
А потом начались воскресенья.
Воскресенья были святы. Каждое второе – у Зинаиды Фёдоровны, стол, родня, разговоры. Пётр Матвеевич, свёкор, всю жизнь отъездивший на троллейбусе, а теперь на пенсии, помалкивал и подкладывал Ире добавки. Люся, Максимова сестра, тридцати одного года, операционистка в банке, жаловалась на кредиты и на то, как трудно с людьми. Тётя Рая перебирала всех подряд.
Иру спрашивали.
– Ирочка, а мама твоя чем занимается?
– На молокозаводе.
– А-а. – Пауза. – Ну это тоже нужно.
– Ирочка, а вы там в теплице что, круглый год?
– Круглый.
– И зимой?
– Зимой особенно. Зимой мы сеем.
– Надо же, – удивлялась тётя Рая. – А я думала, зимой отдыхаете.
Ира отвечала спокойно и вежливо, потому что мать её учила так – перед чужими не выпячивайся и не срамись. Ей и в голову не приходило, что можно как-то иначе.
А Максим за столом молчал. Не потому, что не слышал. Просто ему казалось, что если не обращать внимания, то оно само рассосётся.
В ноябре у Петра Матвеевича было шестьдесят.
Ира готовилась полтора года. Она вырастила в теплице, на своём поддоне, в свои часы, из своих семян – двенадцать горшков цикламенов. Вела их с позапрошлого лета, потому что цикламен от семечка до первого цветка идёт год с лишним и торопить его нельзя. Белых с розовой каймой, тех, что цветут всю зиму и стоят в магазине как две её смены.
Привезла на такси, чтобы не поморозить. Втащила коробку в квартиру, разулась, поставила на пол в прихожей и стала разворачивать горшки по одному.
Первой вышла Люся.
– Ой. – Люся склонила голову набок. – А мы-то думали, ты цветы принесёшь.
– Это цветы.
– Ну это ж рассада.
И засмеялась. Легко так, необидно.
И вот тут всё и произошло.
Потому что из комнаты выглянула тётя Рая, увидела горшки на полу и подхватила с восторгом:
– Ой, у Зинки теперь своя рассада! И невестка, и рассада!
И засмеялись все.
И Максим тоже.
Он стоял в дверях с бутылкой в руке и смеялся вместе со всеми – коротко, невнимательно, потому что ему было хорошо, у отца юбилей, все свои, чего тут такого.
Ира дособрала горшки, унесла их на подоконник в большой комнате и весь вечер была весёлая. Ела. Улыбалась. Помогала мыть посуду.
А дома, когда Максим уснул, сидела на кухне до трёх часов.
Ссора у них случилась через неделю.
Ссорились они плохо, неумело, оба не хотели ссориться и оттого говорили гораздо хуже, чем думали.
– Макс, ты смеялся.
– Ир, ну ты чего? Тётя Рая вообще над всеми смеётся.
– Ты. Смеялся.
– Я не над тобой смеялся!
– А над чем?
Он не нашёлся.
– Я двенадцать горшков растила. – Ира отставила чашку. – Я их полтора года вела. Знаешь, что такое довести цикламен от семечка до ноября?
– Нет.
– Вот и они не знают. Это ладно. Ты не знаешь.
– Ир…
– И ты не спросил.
Максим сел на табуретку и уставился в пол. Он был неплохой мужик. Просто ему все двадцать восемь лет объясняли, что мама у него нервная и лучше её не трогать, и он вырос с твёрдым убеждением, что худой мир любой ценой – это и есть семья.
– Я поговорю с ними, – наконец пообещал он.
– Не надо.
– Почему?
– Потому что уже поздно. – Ира встала и включила чайник. – Разговаривать надо было в прихожей. А теперь получится, что я нажаловалась.
Так у них и повисло.
В ту же ночь Ира ушла на лестничную клетку и позвонила матери.
В Крутом Логу было половина второго, но Вера Сомова подошла со второго гудка – телефон у неё стоял на табуретке возле кровати.
– Ирка? Случилось что?
– Ничего. Просто.
– Ага, – отозвалась мать. – «Просто» в полвторого. Говори.
Ира сползла по стенке на корточки и рассказала. Про горшки, про прихожую, про «и невестка, и рассада», и про то, что Максим смеялся.
Мать выслушала до конца и не стала ни ахать, ни жалеть.
– Свекровь-то смеялась?
– Нет. Свекровь как раз молчала.
– Ну вот и запомни.
– Что запомнить?
– Кто молчал.
– И что?
– И ничего. Спи давай, мне в пять вставать.
И положила трубку, потому что разговаривать по ночам в Крутом Логу не принято, а жалеть Вера Сомова не умела с рождения.
К Новому году вроде отпустило. К февралю почти забылось.
А в феврале Зинаиде Фёдоровне дали новую квартиру.
Дом на Октябрьской шёл под расселение – старый, двухподъездный, с трещиной по фасаду. Ждали этого лет пять, а как дошло до дела, всё оказалось внезапно. Ключи выдали в среду, а освободить старое велели за десять дней.
Десять дней на тридцать восемь лет жизни.
Зинаида Фёдоровна села на ящик посреди своей кухни и не знала, с чего начать.
Родня отозвалась дружно.
Люся вспомнила про квартальный отчёт, но пообещала обязательно приехать в выходные и всё-всё сделать.
Тётя Рая напомнила, что ей уже не те года по антресолям лазить, но морально она всей душой.
Максим взял три отгула. Больше не дали – напарник в отпуске.
Сама Зинаида Фёдоровна отпроситься не могла – в кадрах, как назло, шла аттестация.
А Ира пришла к бригадиру и попросила неделю за свой счёт.
– В феврале? – удивился бригадир. – Ир, у нас петунья пошла.
– Я знаю. Я вечерами буду забегать.
– Ты что, с ума сошла?
– Наверное, – согласилась Ира.
Работали они так.
Максим таскал. Ира разбирала. Двенадцать цикламенов, доцветавших на подоконнике, она упаковала первыми, по одному, в газету и везла отдельно, на такси.
Разбирать оказалось страшнее, чем таскать. Потому что в шкафу у человека, прожившего в одной квартире тридцать восемь лет, лежит не имущество. Там лежит время. Пальто, которое не надевали пятнадцать лет, но выбросить рука не поднимается. Коробка с ёлочными игрушками, где половина битые. Пакет с пакетами. Три утюга, из которых работает один.
Зинаида Фёдоровна ходила следом и повторяла «это оставить» на всё подряд.
– Зинаида Фёдоровна, а вот эти банки?
– Оставить.
– Их сорок штук.
– Оставить!
– Хорошо, – кивала Ира и заворачивала банки в газету. По одной. Все сорок.
На пятый день, в обед, Зинаида Фёдоровна вдруг ушла на кухню, погремела там и вернулась с кастрюлей.
– Иди ешь.
– Я не голодная.
– Иди ешь, я сказала. Ты со вчерашнего дня на печенье.
Ели они на подоконнике, потому что стол уже увезли. Суп был куриный, с вермишелью, и Зинаида Фёдоровна следила, чтобы невестка доела всё.
– Ир.
– М?
– Ты почему не отказалась?
– От чего?
– От всего этого. – Свекровь обвела ложкой пустую комнату с горой узлов. – Люська отказалась. Рая отказалась. А ты неделю за свой счёт взяла. Ты ж не обязана.
Ира подумала.
– Так у Максима мама одна, – ответила она наконец.
Зинаида Фёдоровна встала и понесла тарелки в раковину, и мыла их дольше, чем нужно.
Ира не спорила ни разу. Ни разу не вздохнула вслух.
И к концу недели Зинаида Фёдоровна поймала себя на том, что ходит за невесткой по квартире просто так, чтобы не оставаться одной в комнатах, где уже нет мебели.
На седьмой день Максим взял последний отгул и приехал опять – злой и невыспавшийся.
Он таскал узлы через двор к машине, а на четвёртой ходке остановился посреди подъезда и вдруг спросил:
– Ир, а зачем ты вообще это всё?
– В смысле?
– Ну ты неделю за свой счёт взяла. Ты понимаешь, что тебе за неё никто спасибо не скажет?
Ира поставила коробку на ступеньку и разогнулась.
– Макс.
– Что?
– Я не за спасибо.
– А за что?
– Она тебе мать. А я так умею. – Ира подняла коробку обратно. – Растить умею и таскать умею. Больше ничего.
Максим постоял.
Потом отобрал у неё коробку и понёс сам, и остаток дня работал так, что к вечеру у него дрожали руки.
А на антресолях, за чемоданом, нашлась коробка.
Обувная, картонная, перетянутая крест-накрест бельевой резинкой. Ира сняла коробку, чихнула от пыли и открыла.
Внутри лежали кулёчки.
Обыкновенные бумажные кулёчки, свёрнутые из тетрадных листов и газеты, штук сорок. Каждый подписан карандашом, круглым старательным почерком, каким пишут люди, окончившие четыре класса и всю жизнь этого немного стеснявшиеся.
«Бархотки жёлтые».
«Мак».
«Огурец, свой».
«Бобы, от Настасьи, сажать с краю».
Ира села на пол прямо там, в коридоре, среди коробок.
Она держала в руках чужую жизнь и сразу её узнала. Потому что точно такие же кулёчки лежали у её матери в Крутом Логу, в коробке от сапог, и точно так же были подписаны – огрызком карандаша, послюнив.
– Зинаида Фёдоровна.
Свекровь пришла из комнаты.
– Что там?
– Вот.
Зинаида Фёдоровна посмотрела на коробку. Потом на пол. Потом на стену.
– Выброси.
– Зинаида Фёдоровна…
– Выброси. Это старьё.
И ушла на кухню, и там уронила что-то, и долго не выходила.
Ира не выбросила.
Она отнесла коробку в новую квартиру, в пустую ещё комнату, расстелила на подоконнике газету и разложила кулёчки сушиться – потому что на антресолях было сыро, и бумага отсырела, и семена внутри слиплись.
Разбирала три вечера. Аккуратно, как в теплице, – развернуть, высыпать на ладонь, посмотреть, ссыпать обратно, надписать новый кулёк тем же словом.
Зинаида Фёдоровна вошла на третий вечер и остановилась в дверях.
Невестка сидела на перевёрнутом ведре у окна, в старом свитере, и переписывала на новый кулёк «Бобы, от Настасьи, сажать с краю».
– Ты зачем это?
– Затем, что бумага рассыпается. Год ещё – и не прочитаете.
– А мне и не надо читать.
Ира подняла голову.
– Это ваша мама писала?
Зинаида Фёдоровна постояла. Потом подошла и села на стул, который уже успели привезти, и стало видно, что ей пятьдесят семь лет и что она страшно устала.
– Анна Тимофеевна, – проговорила она. – Двенадцать лет как схоронила.
– У вас почерк похожий.
– Скажешь тоже. У неё четыре класса.
– А сажала она где? Вы ж в городе.
– Дача была. Шесть соток за Северным, от завода давали. – Зинаида Фёдоровна дёрнула плечом. – Продали, как схоронили. Мне-то зачем.
Ира не ответила. Она перевязала кулёчек ниткой и взяла следующий.
– Ир.
– Что?
– Она из-под Крутого Лога была. – Зинаида Фёдоровна произнесла это в пустую стену. – С Гривы. Это ж от вас восемь километров.
Ира замерла.
– А я думала…
– Все думали. – Свекровь усмехнулась, и усмешка вышла кривая. – Я в кадрах тридцать лет отсидела, Ира. Я анкеты читала. Знаешь, что в анкете первое? Происхождение. Я своё в семнадцать лет переписала, как приехала. Городская. И тридцать лет боялась, что кто-нибудь спросит.
– Так вас же никто не спрашивал.
– Я сама себя спрашивала. Каждый день.
Она встала, одёрнула кофту и пошла к двери. У двери обернулась.
– А эти взойдут?
– Бархотки нет, – не стала врать Ира. – И мак нет, они года три держатся, не больше. А бобы попробуем. Бобы всех дольше лежат, им и пять лет не срок. Эти, правда, давние. Только не все взойдут. Из горсти три-четыре, если повезёт.
– Три-четыре, – повторила Зинаида Фёдоровна. – Ну хоть так.
Люся приехала в субботу, когда всё уже было перевезено.
Привезла торт и очень удивилась, что помощь не требуется.
– Ой, вы уже? А я специально пораньше!
– Спасибо, доченька, – ответила Зинаида Фёдоровна. – Ставь чайник.
И на этом закрыла тему. Но Люся почему-то весь вечер сидела как пришибленная.
В апреле Зинаида Фёдоровна первый раз в жизни приехала в теплицу.
Она стояла между стеллажей в своём хорошем пальто, среди пара и запаха мокрой земли, и ей было неловко, и она держала сумку обеими руками, как в поликлинике.
– Ирочка.
– Я тут!
Ира вынырнула из-за стеллажа – в резиновых сапогах, в фартуке, руки по локоть в земле, волосы прилипли ко лбу.
– Ой. Зинаида Фёдоровна! Вы чего не позвонили?
– А я хотела посмотреть. – Свекровь перехватила сумку поудобнее. – Где ты работаешь.
Они прошли вдоль второй бригады. Ира показывала – тут петунья, тут виола, тут вот эти, синие, названия у них дурацкие, все путают. Зинаида Фёдоровна слушала и кивала, а потом остановилась и спросила совершенно другим голосом:
– А бобы где?
– Дома у меня. На балконе. Я в стаканчики посадила, десятого числа.
– И?
Ира вытерла руку о фартук и посмотрела на свекровь.
– Три, – выдохнула она. – Три вылезли, Зинаида Фёдоровна.
Зинаида Фёдоровна кивнула. Отвернулась к стеллажу с виолой и постояла к Ире спиной секунд двадцать.
– Хорошо, – выговорила она наконец. – Хорошо, что три.
А в мае, на майские, вся родня соберётся уже в новой квартире.
Стол накроют в большой комнате, окна будут открыты, и с улицы будет пахнуть тополями. Тётя Рая придёт первая, как всегда, и первым делом пойдёт по комнатам смотреть, что где стоит.
В большой комнате на подоконнике будут стоять те самые цикламены, уже отцветшие, – до них тёте Рае нет никакого дела.
А вот на кухонном подоконнике она увидит три горшка.
Не цветы. Три обыкновенных зелёных ростка с толстыми мясистыми листьями, каких у порядочных людей на подоконнике не держат.
– Зин! А это что у тебя?
– Бобы.
– Какие бобы?
– Мамины, – скажет Зинаида Фёдоровна и поставит на стол салатник. – Мама сажала. С краю грядки, чтоб проволочник не шёл.
Тётя Рая всплеснёт руками.
– Да какие грядки, Зина! У тебя мать в городе жила, я ж помню!
– Она с Гривы, Рай. Восемь километров от Крутого Лога. И я оттуда. Мне семнадцать было, когда нас сюда перевезли.
В комнате станет очень тихо. Люся уставится в тарелку. Максим переглянется с отцом, а Пётр Матвеевич улыбнётся в стакан, потому что он-то знал всегда, просто его никто не спрашивал.
– Так это что же… – начнёт тётя Рая. – Так ты, выходит…
– Выходит.
Тётя Рая подумает и найдёт достойный выход из положения.
– Ну а я всегда твердила – яблоко от яблони! Ирочка-то у нас золото. Я вот прямо сразу увидела.
И все засмеются, и Ира тоже засмеётся, потому что на тётю Раю обижаться – всё равно что на погоду.
А потом Зинаида Фёдоровна встанет, дойдёт до кухни и вернётся с одним горшком. Поставит его на стол, между салатами, посреди всей родни.
– Ир.
– Ага?
– Я дачу возьму. Хоть шесть соток, хоть у чёрта на куличках. Ты мне осенью семян отсыпь, своих. Я хочу, чтоб на будущий год с краю.
Ира кивнёт и пойдёт на кухню за чайником.
А поздно вечером, когда все разойдутся и они с Максимом будут мыть посуду, он вытрет руки и скажет, глядя в стену:
– Ир. Я тогда зря смеялся.
– Зря.
– Прости.
– Уже.
Он помолчит.
– А как это – довести цикламен от семечка до ноября?
И вот тогда она наконец повернётся к нему, вся мокрая по локоть, и начнёт объяснять – про поддоны, про свет, про то, что цикламену нужно, чтоб было прохладно и чтоб его не заливали.
И проговорят они до двух часов ночи.
