«Ушел». Мать произносила это слово, даже не поворачиваясь к нам. Обычно в это время она стояла у чугунной раковины и ножом с обломанным пластмассовым черешком чистила картошку.
Мелкую такую, всю в черных точках и парше.
Если Витька спрашивал: «А куда?», мать поднимала на него глаза и ничего не отвечала.
Только сильнее сжимала губы и снова принималась остервенело чистить картошку. После этого спрашивать уже никто не решался. Мы понимали: раз отец ушел, значит, ушел. И больше эта тема в доме не обсуждается.
В нашем рабочем городке все знали друг про друга почти все. У Таньки с третьего этажа отец пил и часто спал на лавочке у подъезда. У Сережкиного отца был рак, и он несколько месяцев почти не выходил из квартиры, а потом его не стало. Про нашего говорили просто: ушел. Мы не знали, куда именно, зато отлично знали, что он оставил мать с нами двумя.
С этим мы и выросли.
Когда в школе мальчишки приносили на уроки отцовские армейские ремни с латунными бляхами, брат прятал свой взгляд.
Я на переменах старалась первой начинать разговоры о чем угодно, только бы никто не спросил, где наш отец. На дачу нас возила мать: два тяжелых рюкзака с рассадой она тащила от автобуса, а мы с Витькой шли следом и делали вид, что все нормально.
Мать не жаловалась.
Она работала в больнице, брала дежурства, иногда выходила еще на полставки. И денег все равно постоянно не хватало. Новые сапоги покупали по очереди, а мясо появлялось на столе в основном по воскресеньям. Про отца мать не говорила никогда.
Даже когда мы выросли и могли уже спросить напрямую, она только отвечала:
– Нет его. Вам этого мало?
А потом ее не стало…
Второго ноября она скончалась после короткой болезни.
День был пасмурным, с мокрым снегом, который таял прямо на асфальте.
На похоронах было немного людей: несколько соседок, две бывшие коллеги из больницы, мы с Витькой и еще пара дальних родственников, которых я видела последний раз лет десять назад.
На девятый день мы с братом остались в квартире вдвоем.
Вещи еще никто не разбирал. На кухне висели связки сушеного укропа, на спинках стульев лежали шерстяные кофты, которыми мать пользовалась зимой, хотя отопление в доме включали исправно. На подоконнике стояли две банки с крупой и старый пластиковый стакан с ложками.
Мы сами давно уже были пожилыми.
У Вити заметно поредели волосы на макушке, под глазами появились постоянные мешки. У меня болели пальцы на руках, особенно перед дождем. И по вечерам мне бывало трудно расстегнуть пуговицу.
На столе стояли три граненых стакана в мельхиоровых подстаканниках.
Их когда-то принес отец с железной дороги. Мать почему-то сохранила именно их, хотя остальную посуду за годы меняла несколько раз. Рядом лежала тарелка с сушками.
На серванте стояла фотография матери в черной рамке. На снимке ей было около сорока. Волосы разделены пробором, на ней темная кофта с высоким воротом, лицо серьезное, подбородок чуть выдвинут вперед. Я смотрела на фотографию и думала, что почти не помню ее молодой.
Витя сидел на низком табурете и ковырял ногтем трещину на лакированной ножке стола.
– Завтра надо в домоуправление сходить, – сказал он. – Счетчики переписать. И про шкаф спросить. Этот трехстворчатый кому-нибудь нужен? Дверца уже еле держится.
– Пусть пока стоит, – ответила я. – Сначала вещи разберем. Выкинуть потом успеем.
Витя хотел что-то сказать, но из прихожей донесся стук.
Звонок у матери давно не работал, вместо кнопки на стене торчал ржавый металлический круг. Кто-то стучал костяшками пальцев прямо в деревянную дверь.
Витя поднялся, задел коленом стол, и подстаканники звякнули.
– Кого еще принесло? – пробормотал он.
Он пошел в прихожую, снял цепочку и приоткрыл дверь.
Из подъезда потянуло сыростью. Вместе с холодным воздухом в квартиру вошел табачный дух и запах мокрого сукна. На площадке стоял старик. Высокий, сильно сутулый, в старом драповом пальто. Верхней пуговицы не было, вместо нее болталась петля из синей нитки. Из-под клетчатой кепки торчали редкие белые волосы.
В руках он держал потертый портфель из коричневого кожзаменителя. Один угол был заклеен широким куском пластыря.
– Вера здесь? – спросил он и тут же закашлялся.
– Веры Васильевны нет, – ответил Витя. – Похоронили девять дней назад. Вы кто?
Старик перестал кашлять и посмотрел на него.
– Значит, схоронили…
Он поставил портфель на пол и на несколько секунд оперся рукой о косяк.
– Я Степан. Брат Коли. Николая, отца вашего.
Витя даже не моргнул.
– У отца братьев не было.
– Были.
– Мать говорила, что он один ребенок.
– Вера много чего говорила.
Витя остался стоять в дверях.
– Вы дверью ошиблись, дедушка.
– Не ошибся я. Ты Витя. А это Галя.
Старик посмотрел на меня.
– На Колю похожи оба. Ты, Витя, подбородком. А Галя глазами.
Витя наконец отступил от двери.
– Заходите.
Старик снял кепку, вошел и тщательно вытер ботинки о старую тряпку возле порога. Разуваться не стал. Пальто он расстегнул уже в комнате и сел на край стула, поставив портфель на колени.
Руки у него были крупные, с толстыми пальцами.
Он несколько раз провел большим пальцем по замку портфеля, прежде чем его открыть.
– Вера ваша была женщина тяжелая, – сказал он. – Но она вас любила. Просто по-своему. Не надо вам теперь ее ругать.
Витя стоял у окна.
– Мы ее и не ругаем.
– Про Колю она вам неправду сказала.
Витя медленно повернулся.
– Вы на девятый день матери пришли рассказать, что она нам всю жизнь врала?
– Не всю жизнь. Только про отца.
– Она говорила, что он ушел.
– Не ушел он.
Степан достал из портфеля пачку бумаг, перевязанную аптекарской резинкой.
– Он скончался сорок пять лет назад.
Я сначала решила, что ослышалась.
– Чего?
– Коля скончался в августе восемьдесят первого.
Витя ничего не сказал.
Степан снял резинку и разложил бумаги на столе. Сверху лежала старая газетная вырезка, пожелтевшая и потрепанная по краям. Под ней – сложенный вчетверо казенный бланк.
– В восемьдесят первом он уехал на лесозаготовку. По оргнабору. На сезон. Денег обещали больше, чем на заводе. Вы тогда маленькие были…
Я спросила:
– Зачем он туда поехал?
– Деньги нужны были. Вера тогда не работала, он на своем месте получал немного. Хотел заработать за несколько месяцев и вернуться. Обратно уже не приехал.
Степан развернул газету.
Вверху стояло название районной газеты: «Заря коммунизма». Дата – 18 августа 1981 года.
– В бараке пожар случился. Ночью. Сухо было, жара стояла. Кто-то в сенях окурок бросил. Барак деревянный, доски старые. Загорелось быстро.
Он говорил без спешки, иногда останавливаясь, чтобы откашляться.
– На втором этаже жила женщина с тремя детьми. Дверь заклинило. Люди снизу уже выбежали, а они наверху остались. Коля полез их вытаскивать.
Я посмотрела на Витю. Он снова отвернулся к окну.
– Двоих вынес, – продолжил Степан. – Девочку и мальчика. Передал мужикам, которые внизу стояли. Потом полез за третьим. И в этот момент перекрытие рухнуло.
– Его вытащили? – спросила я.
– Да. Живого. Сильные ожоги. Легкие тоже обгорели. Мы с Верой приехали в районную больницу. Врач сказал, что долго он не протянет.
Я сжала пальцы.
– И мать там была?
– Была.
– И что?
Степан посмотрел на меня.
– Вера стояла возле койки. Коля просил ее простить. Говорил, что хотел денег заработать, чтобы вам сапоги купить, пальто тебе, Галь, да Витьке что-нибудь на зиму. А она слушала.
Он провел ладонью по лицу.
– Потом сказала ему: «Ты о чужих детях подумал, а свои где? Гальке пять лет, Витьке три. Я их одна тяну». Он пытался ей руку взять. Она руку убрала. Не простила, в общем.
Витя спросил, не оборачиваясь:
– Он что-нибудь ей ответил?
– Просил прощения.
– А она?
– Сказала, что детям расскажет, будто он ушел к другой женщине.
Я закрыла глаза.
– Зачем?
Степан ответил не сразу.
– Потому что так ей было легче. Она решила, что если вы будете считать отца предателем, то не станете его ждать. Не будете спрашивать, почему он не приходит. Не будете надеяться.
– Но можно же было сказать правду, – произнесла я.
– Можно было.
Степан опустил взгляд на бумаги.
– Только Вера уже решила. В собесе сказала, что муж бросил семью. Там-то все знали и объяснили, что при подтвержденной гибели могла быть пенсия по потере кормильца, но она отказалась. Сказала, что сама вас поднимет.
Витя резко повернулся.
– Отказалась?
– Отказалась.
– И из-за этого тоже работала на трех ставках?
– Наверное…
Витя достал из портфеля еще один лист.
– Коля погиб четырнадцатого августа. Вот справка из больницы, я ее сохранил. Думал, когда-нибудь вам отдам.
Он положил бумагу перед Витей. Тот взял ее обеими руками и долго читал. Потом перечитал еще раз.
– Почему вы не пришли раньше?
Степан опустил глаза.
– Вера не разрешала.
– И вы послушались?
– Я приходил один раз, когда вы еще в школу ходили. Она меня со двора выгнала.
– И все?
– Потом еще пытался. Она сказала, что если появлюсь, напишет заявление.
Витя усмехнулся.
– Вот это на нее похоже…
Я посмотрела на фотографию матери в черной рамке. Вдруг вспомнился старый пиджак. Мне было лет шесть, Вите четыре или пять. Мать вынесла во двор вещи отца и складывала их в костер за сараями. Я спросила, зачем. Она тогда резко обернулась и сказала, чтобы я не лезла.
Я много лет думала, что она просто не хотела видеть его вещи. А теперь стало понятно, почему она их сжигала.
– А где он похоронен? – спросила я.
Степан достал из портфеля сложенный листок.
– Каменка. Районное кладбище. Крайний участок у оврага. Мы тогда деревянную табличку поставили. Наверное, уже сгнила…
Он положил листок на стол.
– Я сам должен был раньше прийти. Но Вера жила, вы ее слушали. А потом я уже не знал, как подойти.
Старик начал собирать бумаги.
– Вы его не знали совсем. А он вас любил. Это я точно знаю. Перед кончиной только о вас говорил.
После его ухода мы долго сидели на кухне. Я перебирала сушки в тарелке, хотя есть их не хотелось. Витя несколько раз брал справку, читал дату и снова клал ее на стол.
– Сорок пять лет, – сказал он. – Мы все это время думали, что он нас бросил.
– Получается, нет.
Витя посмотрел на фотографию матери.
– А она всю жизнь знала.
Я ничего не ответила.
В субботу мы поехали в Каменку.
До районного центра добирались автобусом. Дорогу разбило дождями, автобус трясло на каждой яме. Витя сидел у окна и почти всю дорогу смотрел наружу. В руках у него была старая дорожная сумка. Там лежали крест с табличкой.
Еще с собой мы взяли инструменты и искусственные цветы.
Мы не разговаривали.
От автостанции до кладбища пришлось идти пешком. Дорога заняла почти сорок минут. Начало темнеть, хотя было еще не поздно. Кладбище оказалось большим. В центре могилы были ухоженными, а ближе к краю уже почти никто не ходил. Там росли старые сосны, под ними земля была покрыта иголками и мокрыми листьями.
Мы искали долго. Сначала прошли один ряд, потом второй. Потом Витя достал листок Степана и снова сверился с ним.
– У оврага, – сказал он.
Мы пошли дальше. Через два часа Витя остановился.
– Галь…
Я подошла. Перед нами был небольшой заросший холмик. Он почти сравнялся с землей, среди травы торчал пенек.
Витя присел и расчистил его руками.
– Должно быть здесь.
Мы несколько минут просто стояли. Потом Витя достал складную лопату.
– Давай расчистим.
Он снял куртку, закатал рукава свитера и начал убирать землю вокруг пенька. Я собирала траву и складывала ее в сторону. Через несколько минут лопата ударилась о металл.
Витя остановился.
– Есть.
Он присел на землю и стал руками освобождать небольшой кусок железа. Это оказалась старая табличка. Ржавчина почти съела надпись, но фамилию еще можно было разобрать. Козлов. Ниже – имя.
Николай Сергеевич.
И год – 1981.
Витя долго смотрел на табличку.
– Нашелся папа, – сказал он.
Я впервые услышала, как он назвал отца именно так. Мы поставили крест глубже, чем сначала собирались. Витя закрепил его камнями, которые принес с дороги. Потом прикрепил новую табличку.
«Козлов Николай Сергеевич. 1948–1981».
Я поставила рядом цветы и зажгла маленькую свечу в стеклянной лампадке. От ветра пламя несколько раз почти погасло, но потом снова выровнялось.
Мы стояли рядом с крестом.
– А я всю жизнь думал, что ему плевать на нас было…
Я посмотрела на дату рождения. Ему было тридцать три, когда он погиб.
Мы с Витей молчали. Все эти годы у нас была история, которую мы считали правдой. Отец ушел, а мы решили, что он оставил семью ради другой женщины. Мы привыкли к этому объяснению настолько, что уже перестали его проверять. Витя ставил прочерк в графе «отец», а я научилась быстро менять тему, если разговор заходил о родителях.
Теперь выяснилось, что отца не было рядом не потому, что он не хотел возвращаться. Его просто не стало, а мать, обиженная на него, решила, что нам будет проще его ненавидеть.
И я не знала, что из этого больнее.
