В свои двадцать четыре Соня иногда чувствовала себя на все сорок. Особенно когда Ариша болела и нужно было одновременно и памперс менять, и температуру мерить. А еще Соня постоянно заглядывала в телефон в надежде увидеть от мужа хоть какое-то сообщение. Сообщений никогда не было, но надежда все равно заставляла ее разблокировать экран,
Дэн не писал ей просто так уже целую вечность, а если и писал, то что-то по делу.
Они познакомились, когда Соне едва исполнилось семнадцать, а Дэну было двадцать семь. Тогда эта разница в десять лет казалась ей невероятно привлекательной. Он был такой взрослый, основательный и говорил умные вещи о том, что они обязательно поженятся и построят большой дом, где у них будут две собаки и трое детей. Соня верила каждому его слову, таяла от его редкой улыбки.
Сейчас, укачивая раскапризничавшуюся дочь, она иногда вспоминала те свои наивные семнадцать и думала, а что бы я сказала той девчонке, если бы могла ее предупредить? Но ответа не находилось, потому что, несмотря ни на что, она до сих пор любила Дэна так сильно и больно, что эта любовь уже напоминала застарелый шрам, который ноет беспрестанно при любом неловком движении.
В то утро она встала на час раньше, тихонько выскользнула из-под одеяла и на цыпочках прошла в кухню, где замесила тесто на его любимые панкейки с черникой. Чернику она купила в круглосуточном супермаркете, куда бегала в одиннадцать вечера, оставив дочь под присмотром видеоняни. Всю дорогу обратно она молилась, чтобы Ариша не проснулась и не зашлась в плаче. Дэн закатил бы тогда скандал.
Панкейки получились пышными, она развела в плошке кленовый сироп с лимонным соком, как он любил, и сварила свежий кофе. Дэн не пил растворимый, называл его «бурдой для нищебродов», и Соня каждый месяц заказывала дорогущие зерна.
Дэн вышел из спальни в одних трусах, лохматый и первым делом прошел к кофемашине, даже не заметив, что на столе уже дымится приготовленная для него чашка.
— Я тебе сделала уже, — приветливо сказала Соня. — Там на столе и панкейки еще горячие, попробуй. Там черника прямо ягодками, я специально на медленном огне пекла, чтобы они не пригорели. А то в прошлый раз ты говорил, что края слишком темные.
— Ты сейчас что, опять начинаешь? — Дэн даже не обернулся. — Я еще глаза толком не продрал, а ты уже жужжишь над ухом, «попробуй, я старалась, помнишь». Что ты ко мне пристала с утра пораньше, у меня башка трещит после вчерашнего. Дай хоть минуту в тишине побыть, неужели так сложно просто помолчать?
Соня замерла с лопаточкой в руке, чувствуя, как к горлу подкатывает знакомый комок. Но она дала себе слово не плакать при нем, потому что его это бесило еще больше.
— Я не жужжу, Дэн, я просто сказала, что завтрак готов. Я ведь для тебя старалась, встала пораньше, думала, тебе будет приятно.
— Ага, — он налил себе кофе в чистую чашку, демонстративно проигнорировав ту, что приготовила она. — Ты мне лучше скажи, чего ты опять вчера моей матери звонила и жаловалась, что я с тобой гулять не хожу? Я в восемь вечера домой прихожу, у меня руки отваливаются. Я людям зубы сверлю, у меня от концентрации к вечеру глаза в кучу, а она мне выговаривает, почему это я Сонечку в кино не вожу. Ты специально меня выставляешь козлом перед моими же родителями?
— Я не звонила ей жаловаться, Дэн, — Соня поставила сковороду в раковину и обхватила себя руками. — Она сама мне позвонила, спросила, как у нас дела. А я просто сказала правду, что мы никуда не выбираемся уже три месяца. Мне ей врать, что ли?
— А ты соври! — он грохнул чашкой по столу. — Соври, скажи, что все зашибись, что я лучший муж на свете, и повесь трубку. Зачем ты ей мозги пудришь своими депрессиями, у нее давление, ей волноваться нельзя!
— Дэн, пожалуйста, не кричи. Ариша спит еще, давай просто спокойно поговорим.
— Да пошла ты со своими разговорами! — он резко встал, задев тарелку локтем. — Ты меня с утра уже достала, я еще даже не ушел из дома, а уже мечтаю свалить туда, где не будет твоих упреков и твоих несчастных глаз, смотреть на которые у меня просто сил нет!
— Я просто прошу тебя быть чуточку добрее ко мне, разве это так много? — слезы все-таки покатились по щекам, и Соня отвернулась. — Я как будто со стеной разговариваю уже год, ты меня совсем не слышишь. Тебе все равно, что у меня внутри происходит, ты даже не спросил ни разу, как я себя чувствую после родов, тебе важно только, чтобы я молчала и не отсвечивала!
— О, началось — «швы разошлись, тяжело, больно», — он передразнил ее с такой злобой, что Соня дернулась, будто от пощечины. — Я это все уже сто раз слышал. Ты героиня, мать-одиночка при живом муже, который вкалывает с восьми утра до девяти вечера, чтобы у тебя были деньги на французские пятновыводители и чернику, а я последняя сво.лочь, которая тебя не обнимает. Иди и найди себе другого, который будет тебя обнимать, а от меня отвали, я устал быть вечно виноватым!
Он метнулся в спальню, схватил со спинки стула рубашку, которую она заботливо выгладила. Одеваясь на ходу, пошел в коридор.
Из детской донесся хнык. Ариша проснулась от шума. Соня, спотыкаясь, пошла в комнату. А слезы все еще текли по щекам.
— Мама тут, солнышко, — она прижала дочку к себе. — Папа ушел на работу, он очень торопился, но он тебя любит, слышишь? Просто у него сегодня плохое настроение, у взрослых тоже иногда бывает, но это пройдет.
Ариша, которой было одиннадцать месяцев, смотрела на маму круглыми серыми глазами, унаследованными от отца, и вдруг улыбнулась своей беззубой улыбкой. Соня засмеялась в ответ, хотя смех этот больше походил на всхлип.
В то утро она накормила Аришу кашей, долго стояла под душем, чтобы смыть с себя ощущение унижения, а потом залезла в аптечку и достала пластинку сильнодействующего антидепрессанта, который ей выписал невролог три месяца назад и который она старалась пить как можно реже, потому что после него наступало отупение, эмоции просто исчезали, как будто кто-то выдернул шнур из розетки.
Таблетка подействовала через сорок минут, и мир стал ватным, нереальным. Соня провела в этом состоянии весь день, механически улыбаясь дочери, меняя памперсы, варя суп-пюре, и даже позвонила маме в другой город спросить, не замерзли ли розы на даче, и говорила таким бесцветным голосом, что мама встревожилась:
— Сонечка, ты какая-то странная, у вас все хорошо?
— Конечно, мам, все замечательно, просто не выспалась, — и повесила трубку прежде, чем мама успела задать еще один вопрос.
Дэн в тот день вернулся около десяти вечера, хотя Соня точно знала, что последний пациент был записан на половину седьмого. Он вошел, скинул ботинки посреди коридора и прошел в гостиную, где она сидела на диване с книжкой, хотя на самом деле не читала.
— Есть че пожрать? — он даже не поздоровался.
— Есть, я суп с фрикадельками сварила и макароны по-флотски, только разогреть надо. Я сама еще не ела, тебя ждала.
— Чего это ты меня ждала — он нахмурился. — Я и не голодный особо, мы с мужиками в «Пивном причале» посидели, по бургеру взяли.
— Ты же знаешь, что я всегда тебя жду, Дэн, даже когда ты не приходишь вовремя. Это уже привычка такая.
— Ну и зря, — он достал минералку и начал пить прямо из горла. — Зря ты меня ждешь, сидела бы и лопала свои макароны, кто тебе мешает? Ты сама себе проблемы придумываешь. Сначала делаешь что-то, о чем тебя никто не просил, а потом обижаешься, что не оценили.
— Дэн, я не придумываю, я просто хочу, чтобы мы ужинали вместе, как нормальная семья. Я хочу, чтобы ты приходил домой и радовался, что тебя ждут, что твоя дочь скучает, а ты приходишь и сразу обороняешься, будто я враг.
— А ты не пили меня, вот и не буду обороняться! — он с грохотом поставил бутылку и повернулся к ней. — Я прихожу домой отдыхать, а не воевать. А у нас каждый вечер поле боя, ты с порога начинаешь перечислять, что я сделал не так, не сходил, не обнял. У меня мозг закипает, я уже боюсь домой возвращаться, потому что знаю, что сейчас опять начнется: «Дэн, ты меня не любишь, Дэн, ты меня не ценишь». Да я уже и не звоню тебе. Это ж, как на минное поле выйти, никогда не знаешь, на какой фразе взорвешься!
— А ты попробуй хотя бы раз позвонить мне просто так. Позвони и скажи — «Соня, привет, как ты, как Ариша? Я просто хотел услышать твой голос, потому что соскучился». И я буду самым счастливым человеком на земле, мне больше ничего не надо.
— Я не могу звонить тебе и говорить, что соскучился, если я не скучаю, — он сказал это буднично. — Не скучаю, понимаешь? Я за день так выматываюсь, что хочу только добраться до кровати и отключиться. у меня нет ресурса скучать и романтичные сопли по телефону разводить, я не такой человек. Ты знала, за кого выходила замуж, я тебе никогда серенады не пел. Я вообще не понимаю, чего ты от меня хочешь. Ты как будто вышла за одного мужчину, а потом решила, что он превратится в слащавого героя из твоих романов, и злишься, что я не соответствую.
Соня молча налила суп в тарелку, поставила перед ним, положила ложку и кусок хлеба. Села напротив.
— Я выходила замуж за мужчину, который говорил, что я лучшее, что с ним случилось. Ты сказал мне это в наш первый совместный отпуск, на той турбазе с комарами: «Сонька, ты лучшее, что со мной случилось, я не знаю, за что мне такое счастье привалило». Я запомнила эти слова на всю жизнь, а теперь ты говоришь, что я тебя достала.
— Ну было и было, что теперь, до старости это вспоминать? — он взял ложку, но есть не стал. — Тогда все было по-другому, мы были вдвоем, не было ребенка, работы на износ и твоего декрета, в котором ты совсем с катушек слетела. Ты посмотри на себя — ходишь в растянутой кофте, волосы в пучок, глаза красные. Ты когда в последний раз красилась? Я прихожу домой и вижу загнанную клячу, а не ту девчонку, на которой женился. И ты еще удивляешься, что я не рвусь тебя обнимать!
Это было ударом в спину. Соня не нашлась сразу, что ответить, потому что муж был прав. Она действительно выглядела ужасно, каждое утро видела в зеркале бледное лицо, но у нее не было ни времени, ни желания заниматься собой.
— Я запустила себя, потому что у меня нет на себя сил, Дэн, — она подняла на него глаза. — Я целый день кручусь как белка — покормить, переодеть, убрать, постирать, приготовить, погулять, уложить спать. За всем этим я забываю поесть, забываю, как меня зовут. А когда ты приходишь, ты не предлагаешь помощи, а только оскорбляешь.
— Ой, только не надо из меня делать монстра, — он отодвинул тарелку. — Я тебе сколько раз предлагал няню нанять, у меня есть деньги, у родителей есть. Но ты уперлась — нет, я лучше буду страдать и всем рассказывать, как мне тяжело. Ты без роли мученицы жить не можешь!
— Я не хочу няню, потому что боюсь оставлять Аришу с чужим человеком! — Соня вскочила и начала ходить по кухне. — Я хочу, чтобы со мной был мой муж, а не наемный персонал. Чтобы ты хотя бы раз в неделю приходил пораньше, а ты считаешь, что должен только приносить деньги и иногда выносить мусор!
— Правильно считаю! — он тоже встал, оперся кулаками о стол. — Я приношу деньги, оплачиваю твои хотелки, купил новую стиральную машину, работаю шесть дней в неделю, чтобы у вас все было. А что делаешь ты? Сидишь дома и жалуешься на жизнь, вот и весь твой вклад!
Ариша вдруг зашлась в плаче. Соня бросилась в детскую, схватила дочь, начала укачивать, шепча: «тише, маленькая, мама здесь, мама тебя никогда не бросит», и слезы снова катились по щекам. Дэн постоял в дверях, махнул рукой, пробормотал «да пошло оно все» и ушел в спальню. Включил на полную громкость боевик, чтобы заглушить и детский плач, и Сонины всхлипы.
Через час, когда Ариша уснула, Соня вышла в коридор и остановилась перед закрытой дверью спальни, слушая доносящиеся изнутри звуки стрельбы и крики «прикрой меня, я ранен», и думала, что вот так же ранена и она сама, только прикрыть ее некому.
В феврале, когда Арише исполнился годик и две недели, случилось то, что должно было случиться.
Дэн в очередной раз вернулся поздно, даже не предупредив, и на ее робкое «ты где был, я пять раз звонила» ответил с ленивой интонацией:
— Я был у Сереги, мы смотрели футбол. Я не обязан перед тобой отчитываться, я взрослый мужик и не надо меня пасти. Если я не беру трубку, значит, я занят.
— Я не пасу тебя, — она стояла в коридоре с Аришей на руках, — я просто хочу знать, что ты жив, это нормальное человеческое беспокойство, так делают все люди, которые любят друг друга!
— Слушай, а может, хватит уже? — он прислонился к стене. — Может, признаем, что у нас ничего не получается? Может, разведемся? Я от тебя устал, не могу больше слышать твой голос, меня тошнит от одного твоего вида. Давай разъедемся, ты останешься с дочкой, я буду помогать деньгами.
Она ожидала этих слов много месяцев, репетировала ответы перед зеркалом, но когда они прозвучали вживую, земля ушла из-под ног.
— Ты серьезно хочешь развестись из-за того, что я просила звонить, когда задерживаешься? Или есть что-то еще?
— Есть все, Соня, — он начал расхаживать по коридору. — Ты меня душишь своей любовью, своей заботой, панкейками и выглаженными рубашками. Я не просил тебя жертвовать собой, я хочу, чтобы ты от меня отстала, нашла подруг, хобби, работу, а не сидела дома, вынашивая план, как бы еще меня ублажить!
— А что мне делать, Дэн? — она опустилась на пуфик, посадила дочь на колени. — Ты хочешь, чтобы я не ждала тебя, не готовила ужин, не спрашивала, как прошел день. Но тогда зачем мы вообще вместе, зачем у нас общий ребенок, если ты хочешь, чтобы я была тебе никем?
— Я хочу, чтобы ты перестала меня терроризировать ожиданиями! — он навис над ней, вены на лбу вздулись. — Ты постоянно чего-то ждешь. Что я приду вовремя, обниму, позвоню, поиграю с дочерью, скажу, что люблю. Если я этого не делаю, ты сразу в слезы!
— Потому что это нормальные ожидания! — она тоже повысила голос, и Ариша заплакала, но Соня уже не могла остановиться. — Нормально хотеть чтобы муж обнимал жену, чтобы отец играл с ребенком! Ненормально твое равнодушие, твой эгоизм!
Он замолчал, а потом усмехнулся кривой усмешкой.
— Знаешь что, Сонечка, — он произнес это почти ласково, — если я такой плохой, зачем тебе мучиться? Собирай вещи, бери дочь и вали к своей маме. Живите спокойно, я только рад буду избавиться от тебя.
— И ты не будешь скучать даже по дочке? — она спросила шепотом.
— Не буду, — он сказал это буднично. — Надоели вы мне обе, хуже горькой редьки. Она уже сейчас на тебя похожа, вырастет такой же размазней.
Соня схватила дочь и попятилась в комнату, прижимая ее к себе.
— Ты что несешь?! — она почти кричала, и в голосе звенел животный ужас. — Ты с ума сошел?! Это твоя дочь! Кто ты теперь такой, я тебя не узнаю!
Она плакала, уже не скрываясь, слезы капали на голову Ариши, которая тоже хныкала. А мужчина, который когда-то называл себя ее мужем, смотрел на них с каменным лицом.
— Ладно, проехали, — сказал он, махнув рукой, и пошел в спальню. — Живите как хотите, только от меня отстаньте, дайте покоя.
Ночь Соня провела в детской, прислушиваясь к дыханию дочери, и в голове прокручивались одни и те же мысли — «я не нужна ему, он меня не любит и дочку не любит». Под утро ей приснилось, что она стоит на краю обрыва, а Дэн говорит — «прыгай, так будет лучше для всех», и она делает шаг вперед и просыпается от собственного крика.
В конце марта они снова поссорились. Соня без спроса взяла его ноутбук, чтобы оплатить коммуналку, потому что ее планшет разрядился. Он застукал ее и закатил истерику.
— Ты вообще в своем уме?! — он вырвал ноутбук так грубо, что сломал жене ноготь. — Это мой рабочий инструмент. Я тебе сто раз говорил не трогать, у меня там база пациентов.
— Я оплачивала счета, Дэн! — она прижимала к груди палец со сломанным ногтем. — В чем я виновата?!
— В том, что ты не уважаешь мои границы! — он швырнул ноутбук на диван и принялся пинать игрушки. — Я говорил не брать, а ты опять сделала по-своему. Тебе плевать на мои слова, ты слушаешь только себя, а потом удивляешься, что я бешусь!
— Успокойся, Дэн, — она попыталась взять его за руку, но он отдернул руку с брезгливостью. — Может пойти к психологу? Хотя бы попробовать, ради дочери!
— К психологу? — он расхохотался. — Это не мне надо, это тебе надо, потому что это ты с депрессиями, с антидепрессантами, с вечным нытьем. А я нормальный человек, просто меня достала собственная жена, и это лечится только разводом!
— А дочь? — она снова задала этот вопрос. — Что будет с дочерью? Ты будешь приезжать по выходным на пару часов и уезжать в свою холостяцкую квартиру? Ты сможешь спокойно спать, зная, что твоя дочь растет без отца, как я росла? Она будет спрашивать, где папа, почему папа с нами не живет. И что я ей скажу?!
— Скажешь правду, — он остановился у окна спиной к ней. — Скажешь, что папа козел, что он не справился, что оказался слабаком. Я разрешаю, мне все равно.
Он ушел в спальню и лег не раздеваясь. Соня машинально собрала игрушки, поправила плед и пошла в детскую.
— Все наладится, — прошептала она в темноту и сама себе не поверила.
В апреле Дэн не ночевал дома два дня, сказав, что у коллеги мальчишник. Когда он вернулся помятый, она встретила его с Аришей на руках:
— Привет, мы скучали. Я суп сварила с щавелем и яйцом, как ты любишь, хочешь?
— Не хочу я твой суп, — буркнул он, стягивая ботинки. — Я не голоден, мы шашлыки жарили. Я просто хочу помыться и лечь, и чтобы меня никто не трогал ближайшие лет сто.
Он прошел в ванную, даже не взглянув на дочь, которая тянула к нему ручонки и гулила: «па-па-па-па».
Вечером того же дня, когда Ариша спала, Соня набралась храбрости, встала за спиной Дэна и тихо спросила:
— Дэн, ответь честно, у тебя кто-то есть? Ты поэтому так изменился?
Он медленно отложил телефон, повернулся и посмотрел ей прямо в глаза.
— Нет у меня никого, — сказал он обреченно. — В том-то и дело. Я изменился, потому что больше не чувствую к тебе того, что чувствовал раньше, и с этим ничего не поделаешь. Я не хочу тебя обнимать не потому, что меня обнимает кто-то другой, а потому, что мне не хочется обнимать именно тебя, понимаешь разницу?
Соня понимала. Понимала слишком хорошо, до желания проглотить сразу две таблетки, чтобы на сутки выпасть из этой реальности, где ее муж только что признался, что она вызывает у него абсолютное равнодушие.
— И что же нам теперь делать?
— Я не знаю, — он пожал плечами и взял телефон. — Я правда не знаю, Соня. Живи как хочешь, я устал решать за нас обоих. Теперь твоя очередь подумать.
И она думала всю ночь, все следующее утро, на прогулке в парке, где на деревьях уже набухли почки. Думала, когда Дэн снова не пришел ночевать, и думала, когда он вернулся через день и с порога начал орать за немытые полы. И в какой-то момент, когда он в очередной раз назвал ее безмозглой курицей за перепутанный гель для душа, она вдруг поняла звериным чутьем, что уйти от него все равно не сможет. Не сможет вернуться к матери и постоянно думать о нем. Гадать, не появился ли у него кто-нибудь и сходить с ума от этих мыслей.
Она не уйдет! Хотя бы потому, что пока у него есть семья, он не сможет жить с другой. Пусть он зол, пусть кричит, но он ее муж и только ее! Она не отдаст его никому.
А значит, предложит перемирие ценой собственного достоинства.
Соня взяла на руки проснувшуюся Аришу и, прижав ее к себе, прошептала:
— Мы справимся, моя хорошая, мы обязательно справимся. Мы не отдадим нашего папу никому.
Ариша смотрела на мать серыми, отцовскими глазами.
За окном занимался рассвет, а в спальне спал человек, который был смыслом ее жизни.
