В четверг с самого утра Майя раскладывала на столе бумаги по стопкам — счета, накладные, акты сверок. Дверь распахнулась широко и шумно. Ира, которая еще месяц назад входила на работу с тихим «Ой, привет, я опять проспала, дай кофе глотну», теперь возникала на пороге с видом ревизора из столичного департамента.
Майя подняла глаза и машинально отметила новую блузку, явно не из торгового центра, и приготовилась к очередному акту театра одного зрителя, где зрителем назначали ее.
— Май, ну ты посмотри на это, — Ира брезгливо, двумя пальцами, подняла со своего стола какой-то бланк и встряхнула им в воздухе, — опять эта желтая дешевая бумага. Честное слово, неужели в нашей славной организации нельзя заказать нормальную белую, хотя бы восьмидесятку? Я уже молчу про дизайнерскую с текстурой льна. Но нет, мы же сидим и дышим этой целлюлозой, как на целлюлозно-бумажном комбинате, прости Господи.
Майя молча придвинула к себе папку с дебиторской задолженностью и сделала вид, что углубилась в цифры. Бумага была самая обычная, точно такая же, на какой они обе писали еще в прошлом квартале, и никого она не раздражала.
Ира тем временем водрузила на стол сумочку — нежно-бежевую, с золотой фурнитурой и принялась поправлять волосы, глядя в экран выключенного телефона как в зеркало.
— Представляешь, мы с Пашей в эти выходные были в «Лесном». Ну в том новом ресторане, который открылся за городом, где раньше санаторий был, — Ира говорила громко, специально громко, чтобы слова долетали не только до Майи, но и до приоткрытой двери в коридор, где как раз проходила Нина Сергеевна из бухгалтерии, — и там, Май, там подают тартар из мраморной говядины с каперсами и перепелиным яйцом. Это просто божественно, просто божественно! Я даже передать не могу, это нужно пробовать, чтобы понять, что такое настоящая еда, а не то, чем обычно люди себе желудки забивают.
Она сделала паузу, явно ожидая реакции. Но Майя продолжала водить пальцем по строчкам дебиторки, хотя ни одной цифры уже не видела. Ирка не унималась, пересела на край стола и заговорила снова, чуть наклонив голову и разглядывая синюю в белый горох кружку, которую Майе подарила племянница на Восьмое марта три года назад.
— Май, ну сколько можно из этой кружки пить? Она же уже вся в трещинах по глазури, внутри микроорганизмы размножаются. честное слово, как ты не понимаешь? Это же антисанитария. Купи себе нормальную термокружку, я тебе могу ссылку скинуть на сайт, где мы Паше брали. Там двойные стенки, вакуум, кофе горячий держится четыре часа. Стоит, правда, недешево, но на здоровье-то экономить нельзя, это самое последнее дело, на себе экономить.
Майя оторвалась от бумаг, медленно сняла очки и посмотрела на Иру долгим взглядом, каким смотрят на расшалившегося ребенка, когда нет сил кричать.
— Ир, эта кружка еще вполне живая, и чай в ней горячий, и микроорганизмы меня пока не съели, так что я как-нибудь справлюсь без вакуума, — сказала она и сама удивилась тому, насколько ровно прозвучал ее голос.
Ира фыркнула, спрыгнула со стола, цокнула каблуками новых туфелек и уселась за свой стол. Ее молчания хватило минуты на три, не больше.
— Слушай, а ты где обычно продукты берешь? — вдруг спросила она тоном светской беседы, но Майя уже знала, что ничем хорошим этот вопрос не закончится, потому что Ирка никогда не спрашивала просто так. — Ну молочку там, мясо, овощи? Я просто к тому, что мы теперь только на фермерском рынке заказываем, с доставкой из экохозяйства. Это, конечно, совсем другие деньги, но ты попробуй их творог, он пахнет сливками, настоящими, а не тем порошком молочным, который везде кладут. А их ряженка бесподобна, густая такая, что ложка стоит, и без всяких загустителей химических. Как в детстве у бабушки в деревне, если у тебя, конечно, была бабушка в деревне.
— Была, — коротко ответила Майя, перекладывая папки с места на место просто затем, чтобы чем-то занять руки. — И молоко у нее было, и творог, и ряженка, и все стояло, не переживай.
Ира не заметила сжатых губ Майи или сделала вид, что не заметила, и продолжила, размахивая ручкой с логотипом какого-то банка для привилегированных клиентов, еще одним приобретением за последние недели. Ручка эта лежала у нее на столе на самом видном месте и, судя по всему, никогда не использовалась по назначению, а служила исключительно элементом декора.
— Понимаешь, Май, я просто переживаю, честное слово, переживаю за тебя. Ты женщина умная, симпатичная, а питаешься непонятно чем. Я же вижу, что ты на обед приносишь в этом своем контейнере, там вечно какие-то макароны с сосисками. Ну это же просто убийство организма, просто медленное убийство, сосиски — это же чистый жир, крахмал, соя, химия сплошная. Ты же понимаешь, что в нормальных сосисках мяса должно быть не меньше восьмидесяти процентов, а в этих, которые ты покупаешь, хорошо если процентов десять, да и то это, скорее всего, субпродукты перемолотые, а не мясо. Я тебе серьезно говорю, у Паши знакомый врач-диетолог, он на конференции выступал в Москве, так он прямо сказал: дешевые сосиски — это канцерогены, медленного действия бомба в кишечнике. Ты хочешь себе рак желудка заработать из-за того, что тебе лень нормальный ужин приготовить?
В комнате стало отчетливо слышно, как на первом этаже охранник дядя Коля слушает радио «Шансон». Майя аккуратно закрыла папку, поднялась со стула, подошла к шкафу с документами, открыла дверцу, закрыла, снова открыла, потому что поняла, что вообще забыла, зачем встала. Ей хотелось развернуться и сказать что-то резкое, злое. Что-то такое, от чего Ирка наконец замолчит и, может быть, даже обидится и не будет ее доставать до конца рабочего дня. Но она позволила себе чуть громче, чем нужно, задвинуть ящик картотеки.
— Ир, давай мы договоримся так, — Майя говорила, не поворачиваясь, глядя в металлическую коробку шкафа, — ты заботишься о своем рационе, о своей мраморной говядине, о своих пармезанах и фермерских сырах, а я как-нибудь сама решу, что мне есть и из какой кружки пить, хорошо? Это простое правило, и оно сэкономит нам обеим кучу нервов.
Ира всплеснула руками, и Майя услышала, как звякнул новый браслет на ее запястье с какими-то подвесками.
— Господи, Май, ну почему ты такая агрессивная? Я же тебе добра желаю, по-человечески, по-женски, от чистого сердца, понимаешь? Я просто хочу, чтобы ты тоже хоть немного пожила в удовольствие, а не существовала от зарплаты до зарплаты в этих своих вечных юбках, которым уже сто лет. Прости, конечно, за прямоту, но юбка эта тебя полнит и старит, а тебе еще и сорока нет. Тебе бы что-то яркое, что-то по фигуре. Я вчера в бутике такое платье видела, изумрудное, крой по косой, итальянский трикотаж, оно бы на тебе село просто идеально, но оно, правда, стоит как половина твоей зарплаты. Но это же вопрос приоритетов, понимаешь, на себе экономить нельзя, как я уже говорила.
— Хватит, — сказала Майя и наконец повернулась. — Хватит меня одевать, кормить, поить и лечить, я прекрасно справлялась с этим до того, как Павел твой стал коммерческим директором, и сейчас справлюсь. Ты помнишь, что мы с тобой в этом кабинете сидим уже пятый год, и совсем недавно ты тоже ела сосиски и носила юбки из масс-маркета. И ничего, не покрылась плесенью, не превратилась в плебейку? Ты помнишь вообще, как мы с тобой в январе на Новый год в складчину коньяк покупали и чистили мандарины и ты еще говорила, что счастлива просто потому, что работа хорошая и коллектив нормальный?
Ира покраснела пятнами, но сдаваться не собиралась.
— Я тебе вот что скажу, Майя Игоревна, — она перешла на имя-отчество, что случалось только в моменты наивысшего напряжения, — ты просто завидуешь. Завидуешь, и все. Завидуешь тому, что у Паши карьера пошла, что мы теперь можем себе позволить нормальные вещи, нормальную еду, нормальный отдых. А ты сидишь тут одна, без мужика, с ребенком, который в институте учится на платном, и считаешь копейки. Тебе обидно, что кто-то выбрался, а ты нет, вот и все. Вот и вся твоя философия про то, что я изменилась. Я изменилась, потому что поняла, как надо жить, а ты свою жизнь так и просидишь в этой серой юбке с этими макаронами, потому что тебе проще обвинить других, а не признать, что сама ничего не сделала.
Вот тут Майя почувствовала, как что-то действительно темное и злое поднялось откуда-то из живота и ударило в виски. Она поняла, что если сейчас не ответит, то потом не простит себе этого молчания до конца жизни.
— Знаешь что, Ирина Александровна, — Майя услышала собственный голос будто со стороны, — давай-ка я тебе кое-что объясню про зависть, про жизнь и про то, как надо. Ты уже третью неделю ходишь сюда как на подиум и поливаешь грязью все, что тебя окружает: бумагу тебе не ту привозят, духи у меня вонючие, сосиски канцерогенные, юбка старая, кружка в трещинах. Ты хоть раз за это время спросила, как у меня дела? Как у сына моего сессия? Как здоровье у мамы, которую я по больницам таскаю? Нет, Ир, ты не спросила ни разу, ни единого раза, потому что тебе это стало не интересно. Тебе интересно только собственное отражение в моих глазах. Вот же какая ты стала красивая, богатая, утонченная на фоне меня, серой и убогой! Ты самоутверждаешься за мой счет, понимаешь? Ты меня опускаешь, чтобы самой подняться. Ир, это клиника, это диагноз, это такая глубокая неуверенность в себе, которую не прикроешь ни мраморной говядиной, ни итальянским трикотажем. Твой Паша получил повышение, поздравляю, искренне, от души, я рада за вас, но ты при чем? Вот конкретно ты, которая просидела в этом кабинете десять лет на окладе в тридцать тысяч? Ты-то что сделала, чтобы так нос задирать? Ты лично заработала хоть рубль из тех денег, на которые теперь покупаешь свои блузки и свои фермерские ряженки? Или ты просто удачно вышла замуж один раз пятнадцать лет назад и теперь приватизировала заслуги мужа как свои собственные?
Ира открыла рот, чтобы что-то сказать, но Майя не дала ей вставить ни слова, потому что ее несло, как поезд под откос, и остановиться было уже невозможно.
— Подожди, я не закончила. Ты говоришь, я завидую? А чему мне завидовать, Ир? Тому, что ты превратилась в хамку, которая не может прожить и дня, чтобы кого-то не унизить? Тому, что единственный способ для тебя почувствовать себя значимой — это растоптать того, кто рядом? Да я лучше буду всю жизнь в этой юбке ходить и пить чай из этой кружки, но останусь человеком, понимаешь, человеком, который помнит добро, который умеет быть благодарным и не плюет в колодец, из которого еще вчера сам пил. Ты забыла, Ир, как два года назад, когда твоего Пашу чуть не сократили, ты рыдала у меня на плече в этой самой комнате и говорила, что у вас кредит за машину и ипотека и вы не знаете, как платить. Я тебе тогда отдала половину своей заначки, которую копила на отпуск, отдала и не спросила, когда вернешь, сказала: отдашь, когда сможешь. Ты помнишь это? А теперь у тебя хватает наглости говорить мне про фермерский рынок и про то, что я дешевкой питаюсь?
В кабинете стало очень тихо, только радио «Шансон» по-прежнему бубнило на первом этаже да где-то за стеной гудел принтер. Ира стояла посреди комнаты с открытым ртом, и браслет на ее руке больше не звенел, потому что она замерла как статуя.
— Ты… ты это серьезно? Про деньги, которые ты мне дала? — Ира наконец обрела дар речи, но голос у нее стал каким-то тонким, как будто из нее выпустили воздух. — Ты решила мне это сейчас припомнить? Да я их тебе давно отдала, отдала через месяц, до копейки. Не смей меня ими попрекать, поняла? Не смей!
— Да я не попрекаю тебя деньгами, дура ты такая, — Майя почти выкрикнула это, и ей было уже плевать, слышат ли за дверью, слышит ли Нина Сергеевна, слышит ли дядя Коля и вообще весь их отдел, — я попрекаю тебя тем, что ты забыла, что такое человеческое отношение, забыла, что такое быть благодарной. Забыла, что такое просто быть нормальной, понимаешь? Ты с жиру бесишься, Ира, с жиру бесишься. И это самое отвратительное, что может случиться с человеком, когда у него заводятся лишние деньги. Ты стала мелкой, злой бабой с рынка, которая считает, что весь мир теперь ей должен только потому, что у нее муж хорошо зарабатывает. Только знаешь что? Этот мир тебе ничего не должен, и я тебе ничего не должна, и коллеги наши тебе ничего не должны, и охранник дядя Коля, которому ты вчера заявила, что у него одеколон пахнет, как жидкость для снятия лака, тоже тебе ничего не должен. Он, между прочим, в Афганистане служил. Ты хоть раз подумала, что он может себе позволить на свою пенсию? Хоть раз, Ир? Или ты только о себе думаешь, любимой?
Ира отступила на шаг, потом еще на шаг, и села на свой стул осторожно, будто он под ней мог треснуть.
— Ты не понимаешь, — сказала она уже гораздо тише, и в голосе проступила какая-то растерянность, которой Майя от нее никак не ожидала, — ты просто не понимаешь, Майя, как это бывает… когда вдруг появляется возможность жить иначе. Когда ты впервые за много лет можешь купить не то, что подешевле, а то, что действительно хочется, когда не надо думать, хватит ли денег до зарплаты, когда ты заходишь в магазин и не смотришь на ценники. Это пьянит, понимаешь, это меняет тебя. Я не специально, я не хотела тебя обидеть, правда не хотела, но я просто… я не заметила, как начала говорить эти вещи, они как-то сами выходят. Я слышу себя со стороны и думаю: Боже, что я несу, зачем я это говорю, но остановиться уже не могу, как будто кто-то за меня это делает.
Она замолчала и уставилась на свои руки, лежащие на столешнице. Вдруг стала похожа на прежнюю Ирку, ту, которая приносила в офис домашние пирожки с капустой и угощала всех подряд, не спрашивая, кто какую колбасу покупает и из какого магазина. Майя смотрела на нее и чувствовала, как злость медленно уходит.
—Ир, — сказала она, садясь обратно на свой стул и придвигая к себе брошенную папку, — я все понимаю, правда понимаю. У меня тоже были моменты, когда я получала премию и чувствовала себя королевой мира, но я никогда не позволяла себе за это унижать людей, которые рядом. И дело тут не в деньгах, вообще не в них. Деньги просто проявили то, что в тебе уже сидело, понимаешь? Они как лакмусовая бумажка — у кого-то проявляется щедрость и благородство, а у кого-то высокомерие и желание всех растоптать. Ты сейчас стоишь на распутье, Ир, и тебе решать, куда дальше идти: либо ты остаешься той Иркой, с которой я дружила пять лет, либо ты превращаешься в ту самую тетку из анекдотов, над которой за спиной все смеются и которую никто не уважает, потому что уважают не за сумочку и не за блузку.
В дверь вошла Нина Сергеевна с ведомостью на подпись. Оглядела обеих женщин внимательным взглядом поверх очков, ничего не сказала, положила бумагу на край стола и так же молча вышла, плотно прикрыв за собой дверь.
Ира сидела неподвижно, потом вдруг всхлипнула и полезла в новую сумочку за бумажным платком.
— Знаешь, что самое противное, Май? — сказала она, вытирая глаза и размазывая тушь. — Самое противное, что ты права. Во всем права. Я действительно говорила дяде Коле про одеколон, и он так на меня посмотрел… Мне было стыдно, так стыдно, что хоть увольняйся. Но я на следующий день опять что-то ляпнула, как заводная, понимаешь? И Паша мой… он тоже изменился, стал важный, ходит как павлин, с друзьями перестал общаться, говорит: «Это не наш круг, Ира, нам с ними не по пути». А я слушаю его и думаю: господи, да это же Серега, с которым вы в гараже пиво пили! Какой «не наш круг», о чем ты вообще? Но я молчу, Май, молчу и поддакиваю, потому что боюсь. Боюсь остаться без него, без этой новой жизни, без всего этого… и вот я стала такая же, понимаешь? Просто взяла и стала.
Она высморкалась, скомкала платок и бросила его в корзину для бумаг. Майя встала, подошла к кулеру в углу кабинета, налила воды в стаканчик, вернулась и поставила перед Иркой.
— Пей, — сказала она негромко. — И послушай меня. Я не желаю тебе зла. Но я не позволю тебе больше разговаривать со мной так, как ты разговаривала последние три недели. Хочешь дружить — давай дружить, только без этих твоих шпилек про дешевые духи и макароны с сосисками. Не хочешь — дело твое, переживу, сидела тут до тебя, посижу и после. Но выбор за тобой.
Ира взяла стаканчик двумя руками, поднесла к губам, отпила глоток, потом еще один.
— Мир? — спросила она тихо-тихо, почти шепотом, и посмотрела на Майю расстроенными глазами.
— Мир, — ответила Майя и вернулась на свое место. — Но с испытательным сроком, Ира. Как на новой работе. Одно твое слово про мои сосиски, и испытательный срок будет провален без права пересдачи.
Ирка фыркнула почти весело, и по лицу ее пробежала тень прежней, настоящей улыбки.
— Договорились, начальница, — сказала она и взяла ведомость, которую оставила Нина Сергеевна. — Давай работать.
Весь оставшийся день они просидели молча, каждая над своими бумагами, но молчание это было не напряженным и злым, как утром, а задумчивым и спокойным, какое бывает после долгой грозы, когда воздух очистился и стало легче дышать.
Майя несколько раз ловила на себе виноватый взгляд Ирки и делала вид, что не замечает, углублялась в отчеты, проверяла цифры, звонила в налоговую по поводу какого-то дурацкого уведомления, пришедшего с ошибкой в копейках. В половине шестого, когда за окном начали сгущаться ранние зимние сумерки, они одновременно поднялись, собрали сумки, выключили компьютеры.
— Май, слушай, — Ира замялась в дверях, наматывая на палец шарф из тонкой серой шерсти, — может, зайдем куда-нибудь после работы в пятницу? В то кафе, где мы раньше сидели, ну помнишь, на углу Советской, где еще пирожные с заварным кремом? Я угощаю. Без всяких там мраморных говядин, честное слово, просто кофе и пирожные, как раньше.
Майя накинула пальто, застегнула все пуговицы, поправила шарф и посмотрела на Иру оценивающим взглядом, каким смотрят на старого друга, который сильно накосячил, но которого все равно хочется простить.
— В пятницу у меня отчетный период, Ир, сама знаешь, — сказала она. — Но если ты поможешь мне свести баланс по складу, который у меня висит с прошлого месяца и который я ненавижу всей душой, то, может быть, мы управимся до семи, и тогда я так и быть соглашусь на пирожное. Но только никаких разговоров про пользу лосося и вред крахмала!
— Заметано, — Ирка улыбнулась широко и открыто, и в этой улыбке наконец не было ни грамма высокомерия. — Я приду пораньше и разберу тебе весь склад, честное слово.
Они вместе вышли на лестницу, спустились на первый этаж, миновали будку дяди Коли. Ира на секунду замешкалась у выхода, потом обернулась, подошла к окошку охраны и отчетливо произнесла:
— Николай Степанович, вы меня извините, пожалуйста, за тот случай. Я наговорила глупостей, я была не права, и мне очень стыдно.
Дядя Коля отложил газету, снял очки, посмотрел на нее удивленно. Потом улыбнулся в усы и махнул рукой:
— Да ладно, бывает, проехали. Ты главное сама не болей и мужа береги.
Ира кивнула, быстро-быстро заморгала, развернулась и пошла к выходу. А Майя подумала, что, наверное, не все еще потеряно, что даже самая запущенная дурь иногда лечится хорошей встряской. И что есть шанс, что человек все-таки вспомнит, кем он был до того, как решил, что стал лучше других только потому, что у него в кошельке завелись лишние купюры.
