Софья вернулась со смены в половине десятого. Дорога до работы занимала пять минут. Мимо детской площадки, мимо скамейки, на которой вечно сидели две старушки из четвертого подъезда, мимо помойки. Пять минут туда, пять обратно.
Маршрут не менялся, Софья привыкла к нему.
Она вообще ко всему привыкала относительно легко. К тому, что батареи еле теплые. К тому, что телевизор работает вечерами вхолостую. К тому, что она одна.
Степан ушел три года назад. Ушел красиво.
Собрал вещи и деловито обронил:
– Ну, ты сильная. Справишься.
И ушел к Оксане из планового отдела, двадцатью годами моложе него. И Софья справилась – ну а куда деваться?
***
Поздней осенью у нее появился новый сосед. Как-то вечером он позвонил в ее дверь.
– Добрый вечер, – он чуть наклонил голову. – Я Антон. Сосед ваш новый. Соль не одолжите? Вещи не распакованы у меня просто еще.
Софья молча достала солонку и подала ему. Солонку он вернул на следующее утро.
Потом принес ей банку варенья. Яблочного.
– Ты это выбросишь или съешь? – поинтересовался взглядом кот Барсик, сидя на подоконнике.
Софья открыла банку, попробовала и доела варенье за два вечера.
***
Вера, коллега, все поняла по-своему.
– Надо брать! – уверенно проговорила она.
– Что брать? – не поняла Софья.
– Не что, а кого, – Вера выразительно посмотрела на нее. – Его!
– Зачем?
– Как – зачем? Норм мужик, ты чего? Не злоупотребляет, словарный запас уж побольше чем у Эллочки-людоедочки, симпатичный, сама говорила… а ты кочевряжишься.
– Я не кочевряжусь. Мне просто не надо.
– Неужели не надоело? – сощурилась на нее Вера.
Надоело, конечно, надоело, но Софья никогда бы этого не признала. Хватит ей Степана. Он был красивый, Степан. На Александра Ширвиндта похож чем-то, такой же большой, холеный, властный…
По молодости он смотрел на нее своими «цыганскими» глазами с поволокой и мурлыкал под гитару Визборовскую «Ты у меня одна». А потом… суп с котом. Потом с ним случилась Оксана…
– Хватит! – решила Софья.
Она и не заметила, что произнесла это вслух.
***
Антон тем временем просто жил рядом. Здоровался на площадке, придерживал дверь подъезда.
Однажды в очереди на кассе он заметил:
– Моя Люда яблочное варенье любила. Закатала кучу банок, а есть теперь некому…
***
Уже дома Софья задумалась – «моя Люда любила»… Потерял жену, выходит? Не разведен, а вдовый? Ну, это, конечно…
– Разве другое? – задала она вопрос вслух и покосилась на кота.
Тот медленно моргнул.
– Ну вот, и ты туда же, – рассердилась Софья, – а ведь это не меняет ровным счетом ничего! Степа тоже был хорошим. Первые лет пятнадцать. А потом… Потом началось.
– Люди меняются, – задумчиво произнесла Софья, – и никакая трагедия прошлого не гарантирует будущей порядочности.
Она стала избегать Антона. Выходила на минуту позже, чтобы не столкнуться с ним на площадке. Если слышала его шаги на лестнице, пережидала у двери. Это было глупо, и она это понимала, но ничего не могла с собой поделать.
А потом кое-что произошло.
***
С утра шел мокрый снег. Софья возвращалась из поликлиники и у подъезда увидела Антона. Он стоял возле серой «Нивы», рядом с ним была женщина. Миловидная, на вид, чуть моложе Софьи. Антон ей что-то говорил, наклонившись, а она трогала его за рукав, легко, по-свойски.
Софья прошла мимо, не поздоровалась. Поднялась на пятый этаж, закрыла дверь, дважды повернула замок.
Вот и весь Антон… Софья прислонилась к двери спиной, скрестила руки на груди и стояла так минуту, другую, пока не пришел Барсик и не принялся тереться о ее ноги.
– Ничего, Барсик, – проговорила она вслух. – Мы и одни проживем. Жили же одни как-то раньше.
Пару дней спустя она простудилась. Вера посмотрела-посмотрела на нее, да и рявкнула:
– А ну,марш домой! Ты мне тут всех покупателей перезаражаешь. Иди, я прикрою.
Софья ушла, добрела до дома, разделась и легла под два одеяла. К вечеру поднялась температура, ломило все тело, голова была как чугунная.
Продукты и лекарства в доме были. Поэтому никому она звонить не стала. Сестра далеко, дочка в Москве, у нее своя семья. Болеть в одиночестве Софья тоже давно привыкла.
На третий день в дверь позвонили. Софья не открыла, не было сил вставать, да и не хотелось никого видеть в мятой ночнушке, с распухшим носом и с немытой головой.
Звонок повторился. Потом стало тихо. Потом раздался легкий стук.
– Софья Ильинична, – послышался приглушенный голос из-за двери. – Это я, Антон. Я вам тут оставлю кое-что, вы только не пугайтесь.
За дверью послышались шаги, потом все затихло, щелкнула дверь напротив, его дверь.
Софья полежала еще минут пять. Потом все-таки встала и открыла. На коврике стоял контейнер. К его крышке была приклеена записка: «Сестра приезжала (видели нас вместе, наверное?) и наварила борща. Одному не съесть, выручайте. И выздоравливайте».
Сестра…
Софья взяла контейнер, занесла на кухню, открыла крышку. В нос ударил привычный «домашний» запах, и от этого сразу захотелось есть и одновременно плакать.
Она села за стол и попробовала борщ. Он был горячий, наваристый. И она в самом деле вдруг заплакала.
Плакала и ела, ела и плакала, и это было так нелепо, что она даже усмехнулась сквозь слезы. Барсик запрыгнул на стул рядом и посмотрел на нее удивленно своими круглыми желтыми глазами.
Дело было не в борще, борщ она и сама умела варить не хуже, а может, и лучше. Дело было в записке. В почти каллиграфических буквах, в слове «сестра», в «выздоравливайте».
Софья доела борщ, помыла посуду и поставила контейнер на тумбочку в коридоре. Там он простоял еще сутки.
Каждый раз, проходя мимо, Софья косилась на него и… ничего не делала. Каждый раз, когда рука тянулась к замку, выйти и позвонить в дверь напротив, она отступала. Ну что она скажет этому Антону? «Спасибо за борщ»? Глупо. «Контейнер ваш»? Еще глупее.
На третий день Софья вздохнула, взяла контейнер, вышла на площадку и все-таки позвонила в дверь Антона.
Сосед открыл.
– Вот, – Софья протянула контейнер. – Спасибо. Борщ был… хороший.
– На здоровье, – Антон взял контейнер и тепло улыбнулся. – Я рад, что вам полегчало.
Софья ушла домой. Барсик подошел и ткнулся мордой ей в щиколотку.
– Ну вот, – прошептала Софья. – Ничего страшного не случилось. Видишь?
И ведь действительно, ничего страшного не случилось. Она вернула контейнер, поблагодарила, а мир не перевернулся. Потолок на месте, кот на месте, батареи гудят. Антон не посмеялся, не пожалел, не полез с разговорами.
Все нормально.
***
В воскресенье Софья испекла пирог. Яблочный, потому что варенье было яблочным. Тесто месила сосредоточенно, вбивая в него и злость на себя, и страх, и еще что-то, похожее на надежду.
Муку просыпала на пол, Барсик наступил и наследил до самого дивана. Нормальное воскресное утро.
Когда пирог остыл, Софья разрезала его и положила большой кусок в контейнер. В зеркале в коридоре она увидела себя: выцветшие волосы, темное платье, морщины у губ. Поправила воротник, глубоко вдохнула и шумно выдохнула.
Вышла на площадку и позвонила в дверь напротив.
Антон открыл. Увидел контейнер с пирогом и тихо улыбнулся.
– Яблочный, – Софья протянула ему контейнер, – захотелось испечь, но одной мне не съесть…
Антон посмотрел на пирог, потом на нее.
– Проходите, – он отступил в сторону. – Чайник только-только закипел.
Софья помедлила, секунду, другую, и переступила порог.
***
Какое-то время они молчали. Потом Антон попробовал пирог и зажмурился от удовольствия.
– М-м-м… Вкусно-то как…
– Яблоки хорошие были, – Софья пожала плечами, хотя яблоки были самые обычные.
– Нет, – Антон покачал головой. – Тут не яблоки. Тут в тесте самая соль. Тесто такое далеко не у каждого получается. Моя Люда так и не научилась.
И он усмехнулся.
Софья помолчала, потом негромко проговорила:
– Я давно не пекла. Три года, если точнее.
Антон не уточнил почему. И от этого, от того, что не стал спрашивать, стало легче.
Это был первый вечер после развода, когда ей не хотелось домой…
