Андрей приехал в деревню по распределению.
Ну, как по распределению. Сказали: «Отработаешь три года в глубинке — дадим место в областной больнице. Хочешь — в хирургию, хочешь — в кардиологию». Он хотел в хирургию. И поэтому согласился. Двадцать четыре года, выпускник мединститута, голова полна знаний, руки — амбиций. Ехал и представлял, как будет резать, шить, спасать. На худой конец — аппендициты, грыжи, переломы. Настоящая работа.
Действительность оказалась другой.
Фельдшерский пункт стоял на краю села — маленький деревянный домик, крашенный когда-то зелёной краской, теперь облупленной до серого. Внутри — две комнаты: приёмный кабинет и процедурная. Из аппаратуры — допотопный аппарат ЭКГ, который шипел и плевался бумагой, автоклав, работающий через раз, и стеклянный шкаф с лекарствами, половина из которых была с истёкшим сроком годности. Медсестра, тётя Тома, полная розовощёкая женщина лет пятидесяти, встретила его чаем и фразой: «Ну, держись, доктор. Тут у нас не город».
Пациенты шли вяло. Давление измерялось, гланды осматривались, больничные выписывались. Скука. Андрей первые дни ходил злой — не за тем он сюда ехал. Он ехал резать.
На третий день тётя Тома спросила:
— Ты к бабе Дуне-то зайди. По-соседски. Познакомься.
— Это кто?
— Знахарка наша. На отшибе живёт, у реки. Травами лечит. Заговоры знает.
Андрей усмехнулся.
— Знахарка? Заговоры? Тёть Том, я, конечно, понимаю, глубинка и всё такое. Но двадцать первый век на дворе.
— Ты не смейся, — сказала она, и в голосе её прозвучало что-то такое, от чего Андрей перестал улыбаться. — Баба Дуня полдеревни выходила. К ней люди не только из нашего села — из района приезжают. Тайком от врачей.
— Вот именно что тайком от врачей, — сказал Андрей. — Потому что стыдно. Потому что это шарлатанство. Если у человека аппендицит — его резать надо, а не заговоры шептать.
— А ты сходи. Посмотри. Может, поумнеешь.
— Обязательно схожу, — пообещал он. — И поговорю. Чтобы людей не дурила.
В первое воскресенье он пошёл.
Дом бабы Дуни стоял и правда на отшибе — за околицей, на берегу реки. Старая изба, почерневшая от времени, но крепкая. Вокруг — палисадник с травами. Не с цветами, как у всех, а именно с травами: какие-то метёлки, колоски, жёлтые корзинки, синие звёздочки. Всё аккуратно, рядками, прополото. У крыльца — два куста бузины. На верёвке сушились пучки зверобоя и душицы.
Андрей толкнул калитку. Поднялся на крыльцо. Дверь была открыта.
— Есть кто?
— Заходи, — ответил из глубины дома спокойный, низкий голос.
Он вошёл. В избе было чисто, светло. Вдоль стен — полки с банками, глиняными горшками, холщовыми мешочками. В банках — сухие травы, коренья, ягоды. На каждой банке — аккуратная надпись: «ромашка», «тысячелистник», «календула», «кровохлёбка». Но не каракулями, как он ожидал, а ровным, почти чертёжным почерком. Пахло мятой, чабрецом и чем-то ещё — тонким, лекарственным.
У окна, за большим столом, сидела старуха. Ей было далеко за семьдесят — а может, и за восемьдесят. Невысокая, сухая, с белыми волосами, убранными в пучок. Спина прямая. Руки — узловатые, тёмные, но движения точные, выверенные. Она перебирала какие-то корешки и складывала их в холщовый мешочек. На носу — очки в тонкой металлической оправе. Подняла голову, посмотрела на Андрея.
— Новый доктор. Наслышана. Проходи, садись.
— Евдокия Петровна? — спросил он, садясь на табурет. — Андрей Сергеевич. Фельдшер. Прибыл по распределению.
— Знаю. Тётя Тома рассказывала. Говорит, сердитый. Всё резать рвёшься.
— Я не сердитый. Я за доказательную медицину. А вы, я слышал, людей травами лечите. И заговорами.
Она посмотрела на него поверх очков. Глаза у неё были светлые, серо-голубые, и смотрели они не по-старушечьи — остро, цепко, оценивающе.
— И что же, доктор, ты хочешь мне сказать?
— Я хочу сказать, что это шарлатанство. Вы не имеете права лечить людей без медицинского образования. Травы — это, конечно, народная медицина, но если у человека, скажем, пневмония — ему нужен антибиотик, а не зверобой.
Старуха сняла очки. Положила на стол. Долго молчала. Потом сказала:
— Ты сам-то, Андрей Сергеевич, городской?
— Городской.
— То-то я и гляжу. Горячий. Образованный. Всё знаешь. А скажи мне: когда у человека гипертонический криз, а скорая едет два часа по бездорожью — что делать? Антибиотик колоть?
Он опешил. Не ожидал, что она знает слово «гипертонический криз».
— Для этого существуют препараты первой помощи.
— Препараты, — она кивнула. — А если их нет? Если аптека закрыта, а у тебя только то, что в огороде растёт?
— Так не бывает.
— Бывает. У нас тут всю зиму дороги заметает. Иногда по три дня ни одна машина не проходит. И люди умирают — не от болезней, а от того, что помощь не может доехать. А я здесь. Всегда. И у меня есть травы, которые снижают давление. Не так быстро, как таблетка, но работают.
Андрей хотел возразить, но она подняла руку.
— Погоди. Ты мне мораль пришёл читать — выслушала я. А теперь иди. Работай. Если захочешь — приходи ещё. Чаем напою. С мятой.
И она снова надела очки и вернулась к корешкам. Как будто его уже не было.
Андрей вышел из избы злой. И — странное дело — растерянный.
Случай произошёл через две недели.
Был субботний вечер. Андрей сидел в фельдшерском пункте, заполнял журнал. Тётя Тома уже ушла домой. За окном быстро темнело — октябрь. На столе остывал чай.
В дверь вбежала женщина. Зареванная. Простоволосая.
— Доктор! Скорее! Мальчик упал! С крыши! Лежит, не встаёт!
Андрей схватил чемодан, побежал за ней.
Дом стоял на другом конце деревни. Мальчик — лет десяти — лежал на земле возле сарая. Крыша была невысокая, метра три, но внизу лежали доски, всякий хлам, железяки. Ребёнок был бледный. Дышал часто, поверхностно. На лбу — ссадина. Но главное — нога. Правая нога была вывернута под неестественным углом. Открытый перелом. Из раны торчал осколок большой берцовой кости. Кровь.
Андрей присел рядом. Руки делали всё, чему его учили: осмотр, пульс, давление. Пульс — нитевидный. Давление — низкое. Болевой шок. Плюс кровопотеря. Плюс, возможно, внутреннее кровотечение.
Чемодан его был укомплектован. Бинты, жгут, обезболивающее, физраствор для капельницы. Но для того, чтобы обработать такой перелом, нужна операционная. Нужен хирург. Нужна реанимация. А скорая из района будет ехать полтора часа. Полтора часа ребёнок не протянет — у него шок нарастал на глазах.
Андрей поставил капельницу. Ввёл обезболивающее. Наложил жгут, чтобы остановить кровотечение. Но всё это были полумеры. Нужно было вправлять кость — иначе болевой шок убьёт мальчика быстрее, чем кровопотеря. А вправлять — значит, двигать отломки, причинять дикую боль, рисковать повредить сосуды и нервы. Без рентгена. Без ассистента. Без операционной.
Он сидел на корточках и чувствовал, как страх поднимается откуда-то из живота. Страх — и бессилие.
— Доктор, — позвала женщина. — Сделайте что-нибудь. Он умирает.
— Я… — начал он. И осёкся.
Калитка скрипнула. Во двор вошла баба Дуня. В тёмном платке, с холщовой сумкой в руках. Видимо, кто-то из соседей сбегал за ней.
— Отойди, — сказала она Андрею.
Он отодвинулся.
Она опустилась на колени рядом с мальчиком. Ничего не спрашивала. Никаких заговоров не шептала. Просто осмотрела ногу — быстро, твёрдо, пальцами прошлась по голени, по бедру, проверила стопу.
— Перелом средней трети голени. Осколок смещён. Сосуды, судя по пульсу на стопе, не задеты. Вправлять надо.
— Я не могу, — сказал Андрей. — Без рентгена…
— А ты думаешь, на фронте рентген был? — резко сказала она. — Держи его за плечи. И выше, у паха — прижми бедренную артерию. Понял?
И он, ни слова не говоря, лёг поперёк мальчика, прижал артерию, как она велела. А она взялась за ногу. Двумя руками. И одним точным, выверенным движением — даже не дёрнула, а как-то вдвинула кость на место.
Мальчик вскрикнул. И потерял сознание. Но это и к лучшему.
— Шину, — сказала она.
Андрей, как в тумане, достал из чемодана шину. Она наложила — чётко, быстро, зафиксировала ногу от стопы до бедра. Потом достала из своей сумки пучок какой-то травы. Сунула Андрею:
— Разотри в пальцах. Дай под нос. Это от шока.
Он растёр. Поднёс к лицу мальчика. Резкий, пряный запах. Ребёнок сморщился. Задышал. Через минуту открыл глаза.
Баба Дуня наклонилась к нему.
— Жить будешь, сынок. Ногу залечат. Бегать будешь.
Потом выпрямилась. Посмотрела на Андрея.
— Шок снимаем. Давление мониторим. Капельницу продолжай. Когда скорая придёт — пусть везут. Я своё сделала.
И пошла к калитке.
— Стойте, — сказал Андрей. — Я с вами. Потом. Приду.
Она не обернулась.
Через два дня он пошёл к ней.
Шёл долго. Вокруг дома мялся, не решаясь войти. Потом всё-таки толкнул калитку.
Она сидела на том же месте у окна. Перебирала травы.
— Заходи, доктор. Чаю хочешь?
— Хочу.
Он сел на табурет. Она налила ему чаю. С мятой. Помолчали.
— Евдокия Петровна, — сказал он наконец. — Откуда вы знаете, как вправлять перелом? И как артерию прижимать? И слово «гипертонический криз»? И «средняя треть голени»?
Она отпила из кружки. Поставила на стол. Посмотрела на него долгим взглядом.
— А ты думаешь, деревенская бабка — значит, дура неграмотная?
— Я так не думаю. Но…
— Встань, — сказала она.
Он встал. Она прошла в угол, к маленькому шкафчику, который он в прошлый раз не заметил. Открыла дверцу. Достала папку — старую, картонную, на завязках. Вынула лист плотной бумаги. Протянула ему.
Андрей взял. Посмотрел.
Это был диплом. Первого Ленинградского медицинского института. Выдан в 1940 году. На имя Евдокии Петровны Соколовой. Специальность — «лечебное дело». Квалификация — «врач-хирург». С отличием.
Он сидел, держал диплом, и руки у него дрожали.
— А это… — она достала ещё один листок, пожелтевший, сложенный вчетверо. — Читай.
Он развернул. Справка. Эвакогоспиталь номер такой-то. Старший хирург. 1941–1945.
— Четыре года, — сказала она. — Четыре года я оперировала. Днём и ночью. Солдаты, офицеры, мирные. Пулевые, осколочные, минно-взрывные. Ампутации. Резекции. Трепанации черепа — и то делала, когда нейрохирурга не было. Тысячи операций. Знаешь, сколько я народу спасла? Я сама не знаю. Не считала.
Андрей молчал.
— А после войны — куда мне? — продолжала она. — Вся семья погибла. Мать, отец — в блокаду. Муж — на фронте, в сорок третьем. Брат — под Сталинградом. Я одна осталась. Приехала сюда, в родную деревню. Думала — передохну. А люди узнали, что я врач. Потянулись. Только лекарств в деревне — никаких. Послевоенные годы, разруха. Вот я и вспомнила бабкину науку. Моя бабушка, ещё до революции, людей травами лечила. Меня девчонкой научила различать: это — ромашка, это — зверобой, это — кровохлёбка. А я на это медицинское образование наложила. И получилось — то, что ты видел.
Она села. Помолчала.
— А ведьмой меня зовут — так я знаю. Полвека зовут. Привыкла. Мне не обидно. Лишь бы люди живы были.
Андрей сидел перед ней. В горле стоял ком.
— Простите меня, — сказал он.
— За что?
— За то, что я тогда… пришёл и сказал — шарлатанство. Не разобравшись.
— А ты молодец, что пришёл, — сказала она. — Другой бы не пришёл. Сидел бы в своём кабинете и презирал. А ты — пришёл. И главное — вернулся. Это, знаешь ли, редкость. Обычно люди обижаются, когда им говорят, что они неправы. А ты смог признать. Это дорогого стоит, доктор.
— Научите меня, — сказал он вдруг. — Травам. Пожалуйста.
Она усмехнулась.
— Давай. Только уговор: резать тоже не забывай. Одно другому не мешает.
Прошёл год.
Андрей так и не уехал в областную больницу. Когда пришло время, он написал заявление — оставить его на фельдшерском пункте ещё на три года. В райздраве удивились. Он сказал: «Тут дел много. Не могу бросить».
К тому времени он знал все травы, которые росли в округе. Знал, от чего помогает кора ивы, а от чего — корень девясила. Знал, как приготовить мазь из календулы и настойку из прополиса. И главное — знал, когда нужна трава, а когда — скальпель. И не путал одного с другим.
Баба Дуня к тому времени уже почти не выходила из дома — ноги сдавали. Но каждый вторник он приходил к ней. Они пили чай с мятой. Она рассказывала ему истории — о войне, о госпитале, о людях. А он слушал.
И когда в деревне кто-то заболевал, люди теперь шли и к нему, и к ней. И она говорила: «Иди к Андрею Сергеевичу. Он теперь лучше меня разбирается». А он говорил: «Это баба Дуня научила».
Осенью она умерла. Тихо. Во сне. Ей было девяносто четыре года.
Хоронили всей деревней. Люди шли и шли — от старого до малого. Каждый считал нужным подойти, поклониться. И Андрей стоял у гроба и думал: «Вот человек. Четыре года войны. Пятьдесят лет — здесь. Спасла тысячи. А кто о ней знает? Никто. Только эта деревня. Только эти люди. Только я».
После похорон он зашёл в её избу. Всё здесь осталось, как при ней. Травы. Банки. Полки. И на столе — две вещи, которые она, видимо, приготовила заранее. Диплом. И записка.
«Андрей. Это тебе. Держи. Может, пригодится. И ещё: не бойся быть неправым. Бойся не исправить ошибку. Баба Дуня».
Он взял диплом. Посмотрел на пожелтевшую бумагу. На чёткие буквы. И заплакал.
Не стесняясь. В пустой избе. Среди трав и банок. Стоял и плакал. Потому что потерял человека, которого знал всего год. Но этот год стоил всей его предыдущей жизни.
