Эта история началась как дешевый сериал по телевизору, но быстро превратилась в настоящий кошмар наяву, из которого у Иры не было выхода. Каждый день, стоило ей только переступить порог родной квартиры, как ее встречал один и тот же ужас.
Мать Иры, Татьяна, женщина, которой еще не было пятидесяти, что работала в небольшой фирме по оптовой продаже стройматериалов и вела скромный быт, растила двоих детей, теперь превратилась в тень, в зомбированную куклу, которая искренне верит, что все ее несчастья — это «данное Богом». С такой непоколебимой уверенностью, что любой священник отшатнулся бы в ужасе, увидев эту веру в то, что алкоголик-мигрант без регистрации и гроша за душой — это посланник небес, а не банальный альфонс и подлец.
Звали этого «посланника» Рустам, а сам он себя величал, «бизнесмен по маленькому». Хотя единственным его бизнесом было умение втираться в доверие к одиноким женщинам, высасывая из них не только деньги, но и саму волю к жизни.
Познакомилась Татьяна с ним полтора года назад в автобусе, когда он, такой несчастный, потерянный, с огромными «честными» глазами, пожаловался, что его обокрали, и ему негде жить. Сердобольная женщина пригласила его на чай. На один вечер. Чай затянулся на восемнадцать месяцев кошмара.
Сейчас Ира смотрела на то, во что превратилась их двушка. На плите, заляпанной жиром, стояла кастрюля с каким-то подозрительным варевом, которое Рустам называл «шурпа», но на самом деле это была просто объедки с ближайшей столовки, причем объедки, которые он сам не ел, а грел для гостей — таких же, как он, «несчастных» соотечественников, которые появлялись в квартире с завидной регулярностью, не спрашивая разрешения, скидывая обувь прямо в прихожей, откуда моментально расползалась вонь.
Ира жила здесь постоянно, хотя была прописана в другой квартире. Получилась такая странная, вынужденная схема: после развода с мужем ей некуда было податься, а мать, тогда еще адекватная, позвала: «Возвращайся домой, поможешь с коммуналкой, присмотришь за Сашкой».
Саша — это младший брат Иры, которому в мае должно было стукнуть восемнадцать. Парень худой, тихий, с вечно опущенной головой, который сейчас, собственно, сидел в наушниках. Ему было семнадцать, но выглядел он на все двадцать пять — уставший, злой, сдержанный, как пружина.
— Ир, ну скажи ему, а? — Сашка снял один наушник, и его голос звучал глухо, без всякой надежды. — Пусть валит на фиг. Мать опять зарплату получила. Тридцать пять тыщ. Полчаса назад пришла. И уже нет ничего. Куда он деньги дел? — он развел руками с обкусанными ногтями. — Вон, Рината с собой привел, сумки тащат. Что там?
Из коридора доносились громкие, гортанные голоса. Рустам, его друг Ринат и еще какой-то тип постарше, с сизым носом, громко смеялись, периодически выкрикивая что-то на своем языке, а затем по-русски, с ужасным акцентом: «Татьян, давай салаты! Татьян, иди с нами, радость делать!»
Татьяна, худая, с лихорадочно блестящими глазами, в застиранном халате, порхала между ними, как официантка в дешевой забегаловке. Подносила тарелки, открывала банки с консервами, нарезала хлеб. Она улыбалась. У нее была такая счастливая, безумная улыбка человека, который нашел наконец смысл жизни — обслуживать вот это стадо.
— Мам, — Ира вышла в коридор, перешагивая через чьи-то кроссовки, разбросанные по всей длине прихожей. — Мам, можно тебя на минуту?
— Дочь, не сейчас, я занята, — Татьяна даже не посмотрела на дочь, она открывала дверцу холодильника. — У нас гости.
— Гости? — голос Иры дрогнул, она чувствовала, как к горлу подступает тошнота от этой вони и от этого спектакля. — Мам, какие гости? Это алкашня, которую твой… твой Рустам привел! Ты деньги на что потратила? Сашке на одежду надо, у него экзамены через два месяца!
Татьяна резко захлопнула дверцу холодильника и повернулась к дочери. Лицо ее мгновенно исказилось — из добродушно-хлопотливого оно стало жестким, фанатичным.
— Не смей так говорить о Рустаме! — прошипела она. — Он мне послан свыше. Он заботится обо мне. Он меня кормит.
— Чем он тебя кормит?! — Ира уже не сдерживалась, кричала. — Он принес сегодня буханку хлеба и палку колбасы? А ты ему отдала тридцать пять тысяч! Это называется «кормит»? Это он тебя объедает, мама! Очнись!
— Не твое дело, — Татьяна выпрямилась, сложив руки на груди. — Бог послал мне испытание. И послал Рустама, чтобы я поняла, что такое истинное служение. Ты не понимаешь, ты молодая, ты в мирском живешь. А я… я сейчас на правильном пути.
— Каком еще пути?! — вскрикнула Ира, и на этот крик из комнаты вышел сам Рустам — невысокий, плотный, с масляными глазами и вечной небритостью, одетый в спортивные штаны и футболку, которая явно была куплена на мамины деньги. Он смотрел на Иру с откровенным презрением, как на таракана, который мешает пировать.
— Ира, ты зачем маму обижаешь? — его голос был вкрадчивым, почти ласковым, но в нем чувствовалась угроза. — Мама взрослая женщина. Она хочет жить с тем, с кем хочет. Ты живешь здесь бесплатно, да? Не платишь? А мы платим.
— Ты платишь? — Ира почти рассмеялась ему в лицо. — Ты вообще где работаешь, Рустам? Ты хоть раз за полтора года принес копейку в дом? Ты без регистрации здесь, ты черт знает кто по документам!
— Это ксенофобия, — спокойно ответил Рустам, и это слово, произнесенное им, прозвучало так дико в грязной прихожей, что Иру перекосило. — У нас с Татьяной любовь. А ты просто завидуешь. И вообще, — он шагнул к ней, и Ира инстинктивно отшатнулась, — тебя здесь никто не держит. У тебя своя прописка есть. Иди туда.
— Да, Ира, у нас любовь, — вдруг вмешалась Татьяна с каким-то невротическим восторгом. — Мы будем жить в любви и согласии, а вы… вы не понимаете.
— Любовь? — Сашка вынырнул из комнаты, бледный, злой, сжав кулаки. Он посмотрел на мать тяжелым, взрослым взглядом. — Мам, ты в какой секту вступила? Ты пить с ними будешь, пока у тебя почки не встанут? Ты посмотри на себя в зеркало!
В этот момент из комнаты донесся звон разбитой бутылки и грубый хохот. Ринат что-то уронил на пол, и разлитое пиво потекло по линолеуму в коридор.
— Саша, не разговаривай таким тоном, — Татьяна вздернула подбородок. — Я все решила. Если не нравится — вон отсюда оба.
Эти слова стали последней каплей. Ира, трясясь всем телом, ушла в маленькую комнату, закрыла дверь и заплакала в подушку, чтобы не слышали эти люди. До нее доносились обрывки разговора: Рустам что-то втирал матери про «открытие кармы», про «жертву, которая будет вознаграждена», а мать поддакивала, как заведенная кукла.
Через час гости ушли, но Рустам остался, разумеется. Он пьяный плюхнулся на кровать, и вскоре послышался храп.
Ира не спала. Она прокручивала в голове единственный вариант, который казался ей хоть сколько-то рабочим — признать мать невменяемой. Но как это сделать, если на работе Татьяна умудрялась выглядеть адекватной? Коллеги жалели ее, думали, что женщина одна мучается, что у нее дочь неудачница, которая вернулась после развода, и сын-подросток, который не слушается. Подруги, которые знали правду, давно уже перестали звонить. Кто захочет слушать про то, как твоя приятельница отдает последние гроши алкашу, который ее же и унижает?
Утром Ира пошла в полицию. Участковый, пузатый дядька с красным лицом и фамилией Сергиенко, слушал ее, покусывая ручку, и зевал в кулак.
— Гражданка, ну что вы хотите? — лениво протянул он, листая ее заявление. — Сожительство. Он ее бьет, она жалуется?
— Она не жалуется! — Ира чуть не кричала. — Потому что он ей мозги промыл! Она считает, что это Божья дань! У него нет регистрации, он незаконно здесь находится! Вы его депортируйте!
— Депортация долгая процедура, — вздохнул участковый. — Вы напишите, что он без регистрации, мы проверим. Но если хозяйка квартиры, то есть ваша мать, напишет заявление, что он ее гость, то мы ничего не можем сделать. Придет, скажет: «Он мой друг, живет у меня по приглашению». И все. А на предмет вменяемости — это психиатрия. Нужно заключение врачей. Есть у вас справка, что она стоит на учете?
— Нет, она не стоит.
— Ну вот. Значит, по документам она вменяема. Идите, гражданка, не отнимайте время.
Ира вышла из отделения, чувствуя себя зверем в клетке. Она понимала, что Рустам просто ждет момента, когда мать либо продаст квартиру (а такие разговоры уже были — «купим домик в деревне, заживем с Богом в сердце»), либо пропишет его, либо доведет ее до инфаркта.
Саша в тот же вечер сказал сестре:
— Я знаю, где он бухает. В подвале у Коляна. Они там каждый вечер с такими же, как он. Я их подкараулю, поговорю по-мужски.
— Не смей, — испугалась Ира. — Тебе семнадцать, он тебя покалечит. Надо как-то по-другому.
— Как? — Сашка стукнул кулаком по стене. — Мать не видит, менты не хотят. Может, нам самим этих его дружков натравить? Чтобы они его за долги замели?
— Бред, Саш. Он никому не должен, потому что у него ничего нет. Он халявщик.
Ира решилась на отчаянный шаг. Она нашла в телефоне старый номер тети, сестры отца, с которой мать не общалась десять лет из-за какой-то бытовой ссоры. Тетя Вера казалась бабой крутой. Жила в соседнем городе, работала в административной структуре. Ира позвонила и, сбиваясь рассказала все. Тетя Вера выслушала молча, потом сказала коротко:
— Поняла. Приеду в субботу. А ты пока сделай так: как только он в очередной раз напьется и начнет буянить, звони не в полицию, а сразу в дежурную часть по миграционному контролю. Есть такой номер, найди в интернете. И говори, что он член незаконного вооруженного формирования. Преувеличь. Надо, чтобы они испугались.
— Но он же не член, — растерялась Ира.
— А они проверять не будут сразу. Главное поднять шум. А мы с тобой в это время на маму давление сделаем. Я поняла, она в Бога ударилась? Ну и отлично. Я ей батюшку привезу, настоящего. Пусть он ей скажет, что Рустам бес, а не дар Божий.
Идея была дикая, но в этой ситуации, когда разумные методы не работали, дикость казалась единственным спасением.
В пятницу вечером Рустам пришел особенно злой. Татьяна почему-то не дала ему денег на очередную гулянку. Сказала, что отложила на оплату света, чтобы не отключили. Рустам устроил скандал.
— Ты старая дура, — орал он, не стесняясь ни Иры, ни Сашки. — Я с тобой живу, а ты жлобишься? Кому ты нужна с твоими детьми? Никому! Только я тебя терплю!
— Рустамчик, ну зачем ты так, — лепетала Татьяна, заламывая руки. — Я просто хотела свет оплатить. Завтра дам.
— Нет, давай сейчас! — он схватил ее сумочку и начал вытряхивать содержимое на пол. Среди салфеток и ключей упало несколько смятых купюр — тысяча рублей, может, полторы. Рустам поднял их, плюнул на пол и сказал: — Это всё? Ты смеешься? Вот старая клуша!
Ира, дрожа от ярости, зашла в ванную, набрала номер миграционной службы, и, зажимая рот рукой, чтобы не слышно было всхлипов, сказала в трубку:
— Здравствуйте, у нас по адресу… находится гражданин ближнего зарубежья, который не имеет регистрации, угрожает хозяйке квартиры, устраивает дебоши, подозреваю, что у него есть связи с… с экстремистами. Он пьет, громко слушает пропагандистские песни, зовет гостей, которые ведут себя агрессивно. Пожалуйста, приезжайте скорее.
Она преувеличила про экстремистов и песни, но в тот момент ей было плевать. Через сорок минут в дверь позвонили. Приехали двое — миграционщик и полицейский. Рустам открыл дверь, еще не протрезвевший, и попытался было хамить, но увидев форму, как-то сразу сдулся, стал пластичным и сладким:
— Я ничего, я просто в гостях. Вот, с женой живу. Татьяна, скажи, что я муж!
Татьяна выбежала в коридор, загораживая его собой, как наседка цыпленка.
— Это мой гражданский муж! — крикнула она. — Он законно здесь находится! Я его пригласила!
— Где он зарегистрирован? — спросил миграционщик.
— Он… он временно, — Татьяна замялась.
— Нет регистрации? — уточнил парень. — Более 90 дней на территории РФ?
Рустам побледнел. Он понял, что пробил его час. Он начал что-то быстро говорить на своем языке, потом по-русски:
— Я сейчас, я завтра уеду, я просто забыл. У меня патент был, я потерял.
— Разберемся, — полицейский взял его за локоть. — Пройдемте в машину.
Татьяна заголосила, как по покойнику, повисла на рукаве полицейского:
— Не забирайте! Мне его Бог его послал! Это мое счастье! Что вы делаете?!
— Женщина, отойдите, — строго сказал полицейский. — Иначе мы и вас заберем за воспрепятствование.
Ира стояла в проходе, сжимая кулаки, и смотрела, как Рустама выводят из квартиры. Он обернулся на пороге, зыркнул на Иру глазами, полными ненависти, и прошипел:
— Ты еще пожалеешь. Я вернусь.
Саша, который все это время молча стоял сбоку, вдруг шагнул вперед и, глядя прямо в лицо Рустаму, сказал спокойно и жестко, по-взрослому:
— Если ты вернешься, я тебя встречу. И поверь, тебе не понравится.
Дверь закрылась. В квартире повисла тишина, нарушаемая только рыданиями Татьяны, которая упала на колени прямо посреди прихожей и завыла:
— Зачем? За что? Он меня любил! Он был единственным, кто меня понимал! Это вы, вы все злые, бесовские!
Ира подошла к матери, присела перед ней на корточки, и, хотя внутри у нее все кипело, и сказала тихо:
— Мам. Он не любил, он тебя использовал. Посмотри на квартиру. Посмотри на себя. Ты стала тенью. Завтра приедет тетя Вера. И батюшка приедет. Настоящий. И он тебе скажет, что Бог не в том, чтобы поить козлов без регистрации. Бог в том, чтобы детей не бросать.
Татьяна подняла на нее зареванные, безумные глаза. В них, помимо боли, мелькнуло сомнение. Первое сомнение за полтора года.
— А если это испытание? — прошептала она. — Если я не прошла? Отвергла дар?
— Мама, — Ира взяла ее за холодные, дрожащие руки. — Дар не отнимает у тебя твою же пенсию. Дар не воняет перегаром. Дар не заставляет твою дочь плакать по ночам в подушку. Очнись, пожалуйста. Очнись, пока не поздно.
Саша, который так и стоял у двери, вытер глаза рукавом. Парень, который не плакал с двенадцати лет, сейчас еле сдерживался. Он сказал срывающимся голосом:
— Мам, мы тебя любим. Даже такую. Но если ты сейчас не очнешься, то мы уйдем. И ты останешься совсем одна. А этот твой Рустам, когда выпьет, может и ударить, и в полицию не пойдешь, потому что он же «дар Божий».
Татьяна молчала с полчаса. Она сидела на полу, привалившись к стене, и смотрела в одну точку. Саша пошел на кухню и заварил чай. Когда он принес кружку матери, она взяла ее дрожащими руками, сделала глоток и вдруг сказала совсем тихо, по-детски:
— Он сказал, что кроме него никто меня не примет. Что я старая и никому не нужна.
Сашка сел рядом, обнял ее за худые плечи.
— Ты дура, мама, — сказал он беззлобно, даже ласково. — Ты нам нужна. . Только не надо больше никого приводить. И пить брось.
Татьяна всхлипнула, потом усмехнулась сквозь слезы, и в этой усмешке Ира увидела что-то знакомое. Ту самую, прежнюю маму, которая когда-то проверяла уроки.
— Ладно, — выдохнула Татьяна. — Ладно. Давайте чай пить. И без водки.
Она замолчала, потом добавила:
— А ведь я и правда, кажется, с ума сошла.
Но это было только начало. Впереди был долгий путь. Отмывание квартиры от чужого запаха, возвращение долгов, разговоры с психиатром. Но главное — в квартире больше не было этого вкрадчивого, масляного голоса. Не было топота чужих ног. Не было страха.
Рустама депортировали через две недели. Тетя Вера подключила свои связи, и процедура прошла быстро. Ира не знала, вернется ли он когда-нибудь, но она была готова. Теперь они были вместе — мама, пусть еще слабая и растерянная, брат, который внезапно повзрослел на десять лет, и она сама.
А Татьяна еще долго, проходя мимо церкви, крестилась и шептала: «Прости меня, господи, за идолопоклонство». Она поняла главное: дьявол редко приходит с рогами и хвостом. Чаще всего он приходит в грязных кроссовках и предложением помочь, потому что «тебя никто, кроме меня, не любит».
