Почтальонша тётя Шура знала её в лицо. Знала походку — быструю, чуть припадающую на левую ногу. Знала платок — серый, пуховый, с прорехой у виска. Знала, что она войдёт ровно в десять, когда почту раскладывают по ящикам, подойдёт к окошку и спросит одно и то же:
— Мне ничего нет?
И тётя Шура каждый раз отвечала:
— Нет, Татьяна Васильевна. Ничего.
Татьяна кивала. Разворачивалась. И уходила — так же быстро, как приходила. Только плечи чуть опускались. Только спина становилась будто ещё более сутулой.
Так продолжалось три года. Тысяча дней. Может, чуть больше.
Сына посадили, когда ему было двадцать два. Статья — кража. Глупая, нелепая, пацанская. Они с дружками полезли в гаражный кооператив — кому-то понадобились запчасти, кому-то — магнитофон. Взяли не много. Попались сразу же. Дружкам дали условно — у них были адвокаты, родители, связи. А Саше — три года. Потому что он уже попадался. Потому что приводы. Потому что характеристика из школы — «склонен к противоправному поведению». Потому что за него некому было похлопотать.
Отца у Саши не было. Мать работала на ферме, получала копейки, жили бедно. С детства Саша был предоставлен сам себе. Мать приходила затемно, уходила затемно. Спрашивала редко: «Поел? Уроки сделал?» Он отвечал: «Да». И она верила. Потому что проверять не было сил.
Когда его забрали, она даже не смогла приехать на суд — не на кого было оставить коров, да и денег на билет до райцентра не было. Адвоката не нанимала — откуда? Так и получилось: мальчишка, без защиты, без поддержки, один на один с судьёй — и три года.
Татьяна винила себя. Не вслух — кому говорить? Соседям? Они и так знали. Коровам? Им без разницы. Она винила себя молча. Каждую ночь, лёжа в пустой избе, она прокручивала в голове одно и то же: «Не доглядела. Не уберегла. Не смогла».
И она ждала письма.
Первые полгода она ещё надеялась. Думала: ну, не может же сын не написать. Он же знает — она ждёт. Он же не зверь. Он же помнит, как она сидела с ним ночами, когда он болел. Как отдавала ему последний кусок, а сама пила кипяток — будто чай. Как наряжала его в новую рубашку на первое сентября, купленную на последние деньги.
Он же помнит.
Но письма не было.
Прошёл год. Татьяна постарела сразу, скачком. Волосы стали совсем белыми. Походка — медленнее. Пальцы — скрюченными. Но на почту она ходила. Каждый день. Кроме воскресенья — в воскресенье почта не работала.
Тётя Шура к ней привыкла. Иногда, в плохую погоду, даже выходила на крыльцо — посмотреть, не идёт ли. Увидит Татьяну — вздохнёт с облегчением. Значит, жива. Значит, ещё держится.
— Может, чайку, Татьяна Васильевна? — предлагала она.
— Нет, спасибо. Я пойду.
И уходила.
Прошло два года. Потом — два с половиной. Татьяна уже не спрашивала — просто подходила к окошку, и тётя Шура качала головой. Татьяна кивала. И уходила.
Деревня к этому привыкла. Сначала судачили. Потом перестали. Привыкли и к Саше — что сидит. Привыкли и к Татьяне — что ждёт. Всё встало на свои места. Так бывает: даже горе, если оно длится долго, становится частью пейзажа. Как покосившийся забор. Как засохшая берёза у дороги. Как собака, которая каждый день приходит на одно и то же место и смотрит на дорогу — ждёт хозяина. Все знают, что хозяин умер. И собака, наверное, знает. Но всё равно ждёт. Потому что ждать — это единственное, что у неё осталось.
Письмо пришло весной. В апреле.
Татьяна вошла на почту, как обычно. И тётя Шура, вместо того чтобы покачать головой, вдруг сказала:
— Есть. Вам письмо.
И замолчала. Потому что увидела — как Татьяна побелела. Как схватилась за край прилавка. Как задрожали её губы.
— Дайте, — прошептала она. — Дайте скорее.
Тётя Шура протянула конверт — серый, казённый, с печатью. Татьяна схватила его, прижала к груди. И вдруг — заплакала. Первый раз за три года. Стояла посреди почты и плакала, не вытирая слёз. А тётя Шура смотрела на неё — и тоже плакала. Потому что знала: такие письма не всегда приносят радость. Но сейчас — сейчас важно было другое. Он жив. Он написал. Он помнит.
— Вы читайте, — сказала тётя Шура. — Читайте скорее.
Татьяна достала из конверта листок. Бумага была серая, дешёвая. Почерк — его, Сашин. Торопливый, прыгающий, с наклоном влево. Всего несколько строк — четыре, может, пять. Она начала читать.
И тётя Шура увидела, как меняется её лицо. Сначала — радость, свет, надежда. Потом — недоумение. Потом — ужас.
Татьяна дочитала. Сложила листок. Положила в конверт. Конверт — в карман пальто. Повернулась. И молча пошла к выходу. Прямая. Очень прямая. Как будто проглотила аршин.
— Татьяна Васильевна! — окликнула тётя Шура. — Что там? Что он пишет?
Татьяна не ответила. Даже не обернулась. Дверь за ней закрылась с глухим стуком.
Она шла через деревню — и не видела ничего вокруг. Глаза смотрели, но не видели. Ноги шли, но она их не чувствовала. Внутри, в голове, звучали слова. Его слова.
«Мама, я тебя ненавижу. Ты во всём виновата. Ты меня бросила. Ты никогда меня не любила. Не жди меня. Я не вернусь к тебе. Ты мне не мать».
Четыре строки. Может, пять. Она не помнила точно. Она перечитывала их снова и снова, пока шла через всю деревню — мимо колодца, мимо клуба, мимо фермы, где проработала тридцать пять лет. Слова стучали в висках: «Не мать. Не мать. Не мать».
Она зашла в дом. Сняла пальто. Повесила на гвоздь. Сняла платок. Достала из кармана конверт. Положила на стол. Опустилась на табурет.
И вдруг — впервые за три года — заговорила вслух.
— Сашенька, — произнесла она, глядя на конверт. — Сыночек. Родной мой. Да как же так? Как же ты мог? Я же тебя… я же…
Она не договорила. Схватилась за грудь. Глаза расширились. Губы побелели.
Соседка, зашедшая через час за солью, нашла её на полу у печки. Татьяна лежала на спине, лицом вверх. В одной руке — письмо. В другой — старая фотография, которую она, видимо, достала из комода в последний момент. На фотографии — она и Саша. Ему пять лет. Он в новой рубашке. Смеётся. Держит маму за руку.
Хоронили через три дня. Вся деревня пришла. И тётя Шура пришла — стояла у могилы, вытирала слёзы грязным платком и повторяла:
— Это письмо… это проклятое письмо… если бы я знала… я бы его сожгла… своими руками сожгла бы…
Но она не знала. И не могла знать. Потому что чужие письма — это чужая жизнь. И никто не знает, что внутри конверта, пока не вскроешь. Иногда там — спасение. Иногда — смерть.
Сыну сообщили. Передали через администрацию. Он не приехал на похороны — не отпустили, да он и не просился. Сидел в камере. Смотрел в стену. Молчал.
А через месяц — когда до конца срока оставалось два месяца — он вдруг попросил бумагу и ручку. И написал письмо. На этот раз — тёте Шуре. Почтальонше.
«Тётя Шура, я узнал про маму. Я не хотел. Я не знал. Я был дурак. Я был зол на весь мир. А написал ей — самое злое, что только мог придумать. Я думал — ей всё равно. Я думал — она даже не прочитает. Я ошибся. Я всё понял. Скажите ей…»
Он не дописал. Да и что тут допишешь? Матери больше нет. И объяснять некому. И прощения просить не у кого.
Он вышел через два месяца. Приехал в деревню. Пришёл на кладбище. Долго стоял у могилы — высокий, худой, стриженый под ноль. С неподвижным лицом. Без слёз.
Потом опустился на колени. Прижался лбом к мёрзлой земле. И прошептал:
— Мама. Мамочка. Прости меня. Прости, если можешь. Я не знал, что ты ждала. Я не знал, что ты ходила на почту каждый день. Я не знал ничего. Я был слепой. Злой. Глупый. Ты прости меня. Ты только прости.
Он стоял на коленях и ждал ответа. Но кладбище молчало. Только ветер гулял меж берёз. Только снег скрипел под чьими-то шагами. Только вороны каркали над головой.
Ответа не было.
Он поднялся. Вытер лицо. И пошёл обратно — в деревню, где его никто не ждал. В дом, где было пусто. В жизнь, которую он сам себе сломал.
А тётя Шура смотрела ему вслед из окна почты. И думала о том, как странно устроена жизнь. Как легко сказать слово — и как невозможно взять его обратно. Как просто обидеть — и как невозможно потом исправить. Как быстро уходит человек — и как долго длится потом тишина. Та тишина, которую нарушало только одно: «Мне ничего нет?» Каждое утро. Ровно в десять. Кроме воскресенья.
Теперь этого вопроса больше не будет. И на почте стало тихо. Слишком тихо. Так тихо, что иногда тётя Шура ловила себя на том, что прислушивается: не скрипнет ли дверь? Не раздадутся ли быстрые, чуть припадающие шаги? Не спросит ли знакомый голос: «Мне ничего нет?»
Но дверь не скрипела. И никто не входил. И тишина стояла такая, что хотелось выть
