Катерина узнала о том, что внутри неё поселилась новая жизнь, в конце августа, когда листья еще и не думали желтеть, а на улице стояла духота.
Ей только-только стукнуло семнадцать, в голове гулял ветер, а из планов на будущее было только желание вырваться из дома, где они жили вдвоём с матерью.
Тест она, жутко стесняясь, покупала в аптеке у вокзала, где фармацевт даже не посмотрела на неё, просто пробила товар и отвернулась к монитору.
Две полоски стали ударом под дых, после которого девушка на несколько секунд словно оглохла.
Катя сидела на бортике чугунной ванны и пялилась на пластиковую палочку так, будто та могла вдруг передумать и выдать другую информацию.
Мать зашла в ванную без стука. Она всегда так делала, игнорируя любые попытки дочери уединиться, и запрещая закрываться.
Женщина распахнула дверь и застыла на пороге с полотенцем в руках. Увидела тест, хмыкнула, и в её глазах мелькнуло что-то странное, похожее на хищный азарт вперемешку с торжеством.
— Ну что, допрыгалась?!! — заорала она, вырывая тест из Катиных пальцев и поднося его к самым глазам, будто не верила. — С кем таскалась? Ладно, не реви.. Никаких абортов, даже думать забудь. Мне в своё время врачи такого наворотили, что потом по клиникам набегалась, еле тебя родила. Рожать будешь, а я помогу. Поняла?
Катя тогда не нашлась что ответить, просто кивнула. Ощущение противоестественности происходящего не покидало её ни на минуту. Ну, какая из неё мать, если она сама ещё вчера уроки делала и мечтала о новом телефоне?
Но спорить с матерью было бесполезно, та умела давить. Валентина Сергеевна работала диспетчером в таксопарке, привыкла командовать мужиками по рации и перенесла эту манеру на дочь. Её слово было законом, её мнение не обсуждалось, а любая попытка возразить пресекалась фразой «я жизнь прожила, а ты ещё сопля».
Виновником Катиного положения был парень по имени Олег, который работал на автомойке и имел привычку красиво откидывать волосы назад. Он сыпал обещаниями, как снегопад в декабре. Говорил много, красиво и неправдоподобно. Говорил, что любит, что снимет квартиру, что его мать будет счастлива понянчить внука. А сам исчез через две недели после того, как Катя сообщила ему новость. Просто трубку перестал брать, а потом и вовсе номер сменил, растворился в городе, будто его и не было.
Валентина Сергеевна, узнав об этом, выдала фразу, которую Катя запомнила на всю жизнь: «Биологический мусор, а не мужик. Твоё счастье, что он свалил сейчас. Всё, забыли про это ничтожество, теперь у тебя другая жизнь начинается. Я прослежу, чтобы ты не наделала глупостей». Потом вытерла руки о полотенце и добавила: «Иди к врачу завтра, вставай на учёт. Хватит нюни распускать».
Катя встала на учёт в женской консультации. Беременность протекала так, будто сам организм бунтовал против жизни внутри. Токсикоз выворачивал её наизнанку по утрам не только в первом триместре, а почти до седьмого месяца, когда она уже напоминала воздушный шарик на тонких ножках. Пару раз её увозили на скорой с угрозой выкидыша, кололи что-то, капали капельницы. А Валентина Сергеевна сидела рядом, листала журналы и приговаривала: «Ничего, доходишь. Бабы в войну в поле рожали, и ничего, а ты в тепле, под присмотром».
Катя лежала, мечтая о том, чтобы всё это оказалось сном, бредом, дурацкой шуткой организма. Она представляла, как просыпается утром, а живота нет, и можно просто пойти в кино с подружками или записаться на курсы визажа, про которые она грезила последние два года. Но живот рос, кожа на нём натягивалась, как на барабане, и внутри что-то толкалось, напоминая, что назад пути нет.
Самое паршивое было то, что забота матери начала таять примерно тогда же, когда Катя перевалила за двадцать недель и аборт по медицинским показателям стал невозможен. Валентина Сергеевна вдруг вспомнила, что у неё своя жизнь. Смены в таксопарке стали длиннее, вспомнились подруги, начались посиделки после работы. Она начала пропадать вечерами, возвращалась поздно
— Я тебе не домработница, между прочим, я хочу пожить для себя. Ты взрослая, мать будущая, привыкай к ответственности.
Катя, у которой от перепадов давления темнело в глазах, продолжала работать в кафе на раздаче, где нужно было по шесть часов стоять на ногах, таскать подносы с тарелками и улыбаться посетителям, когда хотелось только сесть на пол и разреветься. Хозяин кафе, дядька по имени Руслан, сначала ворчал, глядя на её растущий живот, а потом махнул рукой: работай, пока можешь, но если что, сама понимаешь, декретных не будет, ты не оформлена. И она работала, чтобы купить кроватку, пелёнки, ползунки, бутылочки, присыпки. Весь этот ворох необходимого, который, как ей казалось, сделает её ребенка счастливым и докажет матери, что она справляется.
Сын родился в конце апреля, когда за окном больничной палаты почки на деревьях уже лопались и выпускали клейкие листочки. Роды были долгими и болезненными. Катя орала так, что потом охрипла. А акушерка, немолодая женщина с руками, как у лесоруба, говорила: «Давай, милая, давай, терпи, не ты первая, не ты последняя, все через это проходят».
Когда ей на грудь положили тёплый, мокрый комочек, который смешно морщил нос и издавал звуки, похожие на кошачье мяуканье, Катя вдруг почувствовала то, чего не ожидала — удар любви, острой, почти болезненной, которая перекрыла все месяцы страха и отвращения. Она назвала его Мироном. Имя ей понравилось ещё в детстве, когда читала книжку про древних героев.
Первые годы были как в тумане. Бесконечные стирки, кормления, прогулки с коляской, которую она таскала на пятый этаж. Валентина Сергеевна появлялась по вечерам, сюсюкала с внуком, совала ему дешёвую машинку из ларька.
— Я работаю, между прочим, — говорила она, когда дочь пыталась попросить о помощи. — Я на себе весь дом тащу, коммуналку плачу, продукты покупаю, а ты тут сидишь с одним ребёнком и жалуешься.
Катя справлялась. Она научилась спать по три часа, готовить супы и одной рукой мыть пол, пока другой держала Мирона. Когда сыну исполнилось три, она выдохнула о отдала в садик. У неё появилось время. Время, которое она начала тратить на подработки. Жизнь потихоньку налаживалась, переставала быть днём сурка и обретала краски.
Примерно когда Мирону было три года и девять месяцев, в их жизни появился Илья. Не влетел, не ворвался, а как-то тихо, аккуратно вошёл. Сначала просто помог донести сумки до квартиры, когда увидел Катю, сражающуюся с пакетами у подъезда, потом предложил починить расшатанную дверцу шкафа, которая держалась на честном слове и остался пить чай.
Илья был старше Кати на шесть лет, работал наладчиком оборудования в маленькой фирме, которая занималась ремонтом бытовой техники, и у него были человека, привыкшего к физическому труду. Он не лез в душу, не задавал лишних вопросов, но как-то незаметно начал появляться чаще — то лампочку поменять, то кран подкрутить, то просто занести молока и хлеба, потому что «проходил мимо, дай, думаю, загляну». Мирон сначала его сторонился, прятался за мать, хмурил бровки, но Илья принёс конструктор-рельсы с поездом, сел на пол и начал собирать, комментируя свои действия так, будто они оба были взрослыми инженерами. Мирон подкрался, постоял рядом, потом присел.
Илья оказался той самой опорой, которую Катя не ждала и на которую уже перестала надеяться. С ним Мирон начал есть нормальную еду — до этого рацион ребёнка состоял из макарон, йогурта, нарезанной кружочками колбасы и фруктов. Всё остальное вызывало у мальчика протест и закатывание глаз до самого потолка. Илья однажды просто сел напротив, взял тарелку с супом, отправил ложку в рот и громко, с преувеличенным наслаждением сказал: «Нет, ну это вообще лучший суп в моей жизни. Мирон, попробуй, а то мне кажется, ты просто боишься, что тебе понравится». Мирон надулся, но ложку взял. Через неделю он спокойно ел картошку, мясо, котлеты и даже брокколи, которую раньше выплёвывал в салфетку.
В июле они решились на демо-версию совместной жизни. Катя с Мироном переехали к Илье в его трёшку на первом этаже, где была отдельная детская и большая кухня. Жизнь покатилась по отлаженным рельсам — утром в сад, днём работа, вечером прогулки, мультики, конструктор и спокойные укладывания без истерик и капризов. Мирон временами капризничал, как любой нормальный ребёнок, но это были мелочи, которые гасились за минуты — то мультик не тот включили, то игрушка потерялась, то пижама неудобная. Катя чувствовала, что жизнь налаживается.
Валентина Сергеевна сначала восприняла Илью нормально. Ну, появился какой-то парень у дочери, ладно, пусть будет, может, хоть деньги в дом понесёт. Она присматривалась к Илье, задавала каверзные вопросы про зарплату и планы на будущее. Но когда Катя с Мироном переехали к нему, что-то резко изменилось. Женщина вдруг поняла, что дочь вырвалась из-под её контроля, что теперь есть кто-то другой, кто имеет на Катю влияние, и этот чужой мужик увёл её ребёнка в чужую квартиру.
— Значит, съезжаешь? — спросила она, когда Катя собирала вещи, и в голосе её прозвучали странные, почти угрожающие нотки. — А меня тут одну бросишь? Ну-ну, давай, посмотрим, как он тебя содержать будет, когда надоешь ему с чужим ребёнком. Мужики они такие — сегодня ты нужна, завтра нет. А я тебе всегда говорила: надейся только на себя и на мать.
— Мам, ну ты чего? — Катя даже растерялась от такого напора. — Я же не в другой город уезжаю, тут двадцать минут пешком. Будем видеться, Мирона привозить. Илья нормальный, ты же сама видела, он к Мирону хорошо относится, они дружат.
— Дружат они, — фыркнула Валентина Сергеевна и отвернулась к окну. — Ладно, езжай. Посмотрим, как ты запоешь через полгода. Только не прибегай потом плакаться, когда он тебя выставит. Я предупредила.
Первые месяцы после переезда всё было тихо. Валентина Сергеевна звонила редко, в гости не напрашивалась, и Катя, занятая новой жизнью, даже не заметила, как мать начала действовать. А та действовала хитро, по-своему, исподволь. Сначала попросила привозить Мирона на выходные, мол, скучает бабушка, хочет повозиться с внуком, пирожков напечь. Катя согласилась с облегчением. Всё-таки передышка, можно выдохнуть, провести вечер с Ильёй, сходить в кино или просто полежать с книжкой. Она привозила Мирона в пятницу вечером, забирала в воскресенье днём, и первое время мальчик возвращался обычным — уставший от игр, перепачканный вареньем, с карманами, полными конфет. Но постепенно, неделя за неделей, что-то начало меняться.
Сначала это были мелочи. Мирон стал капризничать за ужином, отодвигал тарелку и говорил: «А бабушка сказала, что ты меня невкусно кормишь, она мне пирожки с мясом делала, а ты опять макароны сварила». Катя списывала это на детскую непосредственность. Ну сказала бабушка что-то, ребёнок повторил, ничего страшного. Потом появились более тревожные звоночки: Мирон начал игнорировать Илью, не отвечал на его вопросы, не подходил, когда тот звал. «Я не хочу с ним играть, — заявил он однажды, надув губы. — Бабушка говорит, что он чужой дядя, а чужих дядей надо бояться, потому что они только притворяются хорошими, а на самом деле хотят нас с тобой обидеть».
Илью это задело. Он не показывал виду, но Катя видела, как он мрачнеет, когда Мирон проходит мимо, будто сквозь пустое место. Он пытался поговорить с мальчиком, объяснить, что он не чужой, что он любит и его, и маму, но Мирон затыкал уши и начинал громко петь какую-то песенку, которой его научила бабушка. Катя попыталась поговорить с матерью. Позвонила, пытаясь говорить без обвинений.
— Мам, что ты Мирону про Илью рассказываешь? Он говорит, что ты называешь его чужим дядей и пугаешь. Это же неправда, Илья хороший, он нам помогает, он Мирона любит.
— А что я такого сказала? — голос Валентины Сергеевны стал холодным и колючим, как зимний ветер. — Я правду сказала. Он вам кто? Не муж, не отец, просто сожитель. Сегодня есть, завтра нет. А я своего внука должна учить осторожности, чтобы он потом не плакал, когда этот ваш Илья соберёт вещи и исчезнет, как тот первый. Между прочим, я тебя предупреждала насчёт Олега, помнишь? А ты меня не слушала и получила живот в семнадцать лет. Вот и сейчас не слушаешь, а я опять окажусь права.
— Мам, это другое! Илья не Олег, он взрослый, ответственный, он работает, он с Мироном возится, ты же сама видела!
— Видела я, как он возится, — хмыкнула Валентина Сергеевна. — Подлизывается, чтобы тебя охмурить. А ты уши развесила и рада. Ладно, некогда мне, на смену собираюсь. Мирона на выходные привезёшь?
Катя не привезла. Сослалась на то, что они втроём едут в парк аттракционов. Валентина Сергеевна обиделась и не звонила неделю. А потом вдруг появилась на пороге квартиры Ильи без предупреждения, с пакетом фруктов и наигранной улыбкой.
— Соскучилась по внуку, — пропела она, проходя в коридор и не разуваясь. — Думаю, дай зайду, проведаю. Мирончик, солнышко, иди к бабушке! Гляди, что я тебе принесла — и мандарины, и новую машинку, и шоколадку. А вы тут как живёте? Не ругаетесь? Не обижает тебя мамкин друг?
Она провела у них часа три, и всё это время Катя чувствовала себя так, будто по квартире ходит инспектор с лупой и выискивает недостатки. Валентина Сергеевна сидела на диване, обнимала Мирона, гладила его по голове и тихо, почти шёпотом, что-то ему рассказывала, пока Илья на кухне готовил ужин, а Катя накрывала на стол. Мирон слушал её, приоткрыв рот, и в его глазах поселилось какое-то новое выражение — недоверчивое, настороженное, совсем не детское.
После этого визита ситуация покатилась под откос. Мирон начал откровенно хамить Илье, а однажды, когда Илья попросил его убрать игрушки с пола, развернулся и швырнул машинку в стену.
— Ты мне не командир! — кричал мальчик, брызгая слюной. — Ты вообще никто, и бабушка сказала, что ты скоро уйдёшь, потому что такие, как ты, всегда уходят! А мы с мамой останемся вдвоём, как раньше, и нам будет лучше без тебя!
Илья, который до этого терпел молча, сжал зубы и вышел на балкон. Стоял там, смотрел на парковку и молчал. Катя видела через стекло, как его плечи напряжены, а руки сжимаются в кулаки. Она кинулась к Мирону, схватила его за плечи и заставила посмотреть ей в глаза.
— Ты что несёшь? Кто тебя этому научил? Бабушка? Это неправда, слышишь? Илья нас любит, он не уйдёт, он хороший! Ты же сам с ним дружил, играл, он тебя из садика забирал, когда я болела, ты забыл?!
— Бабушка сказала, что он притворяется! — Мирон вырвался из её рук и убежал в свою комнату.
Вечером, когда Мирон уснул, Илья сел на кухне, налил себе чаю и долго молчал, глядя в кружку, будто пытался на дне разглядеть ответы на все вопросы. Катя сидела напротив и ждала.
— Я так больше не могу, — сказал он наконец — Ты пойми, я не против твоей матери, но она целенаправленно разрушает всё, что мы строим. Она настраивает ребёнка против меня, и это работает. Ещё месяц-два и он меня просто возненавидит. И что тогда? Я буду жить в доме, где на меня смотрят как на врага? Ради чего?
— Я поговорю с ней, — сказала Катя, но сама не верила в свои слова. — Я серьёзно поговорю, поставлю условия.
— Ты уже говорила, — Илья поднял на неё уставшие глаза. — И что? Она после этого пришла сюда и за три часа вложила ему в голову столько грязи, что мы теперь месяц будем разгребать. Она не остановится, Катя. Для неё это вопрос контроля. Она потеряла тебя и теперь пытается вернуть через внука. И знаешь, что самое страшное? У неё получается.
Прошло ещё два месяца, и стало только хуже. Мирон теперь не просто хамил Илье, он его игнорировал полностью, будто тот был пустым местом, предметом мебели, который можно не замечать. На все попытки заговорить мальчик отворачивался, уходил в другую комнату или включал мультики на планшете на полную громкость. Однажды Илья попытался его обнять, когда Мирон упал с велосипеда и разбил коленку. Мальчик оттолкнул его руки и закричал:
— Не трогай меня! Ты чужой! Бабушка сказала, чтобы я к тебе не подходил, потому что ты можешь меня украсть и увезти далеко от мамы!
Илья тогда отступил, поднял руки, будто сдаваясь, и ушёл. А Катя, обрабатывая сыну коленку, чувствовала, как внутри закипает ярость на мать, которая методично, капля за каплей, отравляла ребёнка ложью.
Валентина Сергеевна тем временем наслаждалась результатом. Она звонила каждый вечер, подолгу разговаривала с Мироном по видеосвязи, и Катя слышала обрывки этих разговоров — «ты мой хороший», «они тебя не понимают», «бабушка тебя всегда защитит», «помни, что я тебе говорила про этого дядю». Катя пыталась ограничить эти звонки, но мать тут же поднимала крик: «Ты что, хочешь меня с внуком разлучить? Я бабушка, я имею право общаться с ребёнком!»
Последней каплей стал случай в садике. Воспитательница по имени Светлана Петровна попросила Катю задержаться после того, как та привела Мирона.
— Вы знаете, у нас тут произошёл неприятный инцидент, — сказала она, отведя Катю в сторону. — Мирон подрался с мальчиком из старшей группы. Тот попросил машинку, а ваш сын закричал: «Не дам, это моё, меня бабушка научила ни с кем не делиться, потому что все вокруг воры и хотят отнять!» А потом толкнул мальчика и попытался укусить. Мы его еле успокоили. И знаете, это не первый раз. Мирон стал очень агрессивным в последнее время, огрызается на воспитателей, отказывается выполнять задания. Вы бы обратили внимание, может, что-то происходит дома?
Катя вышла из садика, села на скамейку у входа и просидела так минут пятнадцать, глядя на то, как ветер гоняет по асфальту листья. Ей было двадцать два года, у неё был пятилетний сын, который превращался в монстра, любимый мужчина, который держался из последних сил, и мать, которая плела вокруг них паутину, как огромная чёрная паучиха. Она достала телефон и набрала Валентину Сергеевну.
— Мам, приезжай вечером, — сказала она, когда на том конце сняли трубку.
Валентина Сергеевна приехала. Запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с сумкой, полной гостинцев для внука. Она вошла в квартиру с видом победительницы и сразу направилась к Мирону, который сидел на полу и лениво катал машинку.
— Золотце моё, бабушка пришла! — пропела она, но Катя встала у неё на пути и выставила руку вперёд.
— Стоять, — сказала она, и голос её прозвучал так, что Валентина Сергеевна замерла на месте. — Илья, выйди с Мироном погулять на полчаса. Мне с матерью поговорить надо.
Илья молча кивнул, взял Мирона за руку и вышел из квартиры. А Катя развернулась к матери.
— Значит так, мама, — начала она, и каждое слово падало, как камень в тихую воду. — Я тебя выслушаю один раз, а потом ты выслушаешь меня. Что конкретно тебе не нравится? То, что у меня появился мужчина, который меня любит? То, что твой внук начал нормально питаться и перестал капризничать? То, что мы съехали, и ты потеряла возможность контролировать каждый мой шаг? Что именно?
— Ты с ума сошла! — Валентина Сергеевна прижала руку к груди и попыталась изобразить оскорблённое достоинство. — Я о тебе забочусь! Я не хочу, чтобы ты повторила мою судьбу и осталась одна с ребёнком, без мужика, без поддержки! А этот твой Илья кто? Ты думаешь, ты нужна ему? Да он тебя бросит через год, когда в семьянина наиграется! А я останусь, я всегда рядом, я тебя никогда не бросала!
— Ты меня никогда не бросала? — Катя горько усмехнулась и покачала головой. — Когда я была на седьмом месяце, я продолжала работать. Ты бросила меня, когда я ночами не спала с младенцем, а ты пропадала на своих гулянках. Ты бросала меня каждый раз, когда тебе было неудобно или лень. А теперь ты решила, что можешь управлять моим сыном и настраивать его против единственного человека, который мне реально помогает? Всё, мама. Я прекращаю это.
— Что ты прекращаешь? Ты не посмеешь! — Валентина Сергеевна шагнула вперёд, но Катя не отступила ни на шаг.
— Ещё как посмею. С сегодняшнего дня никаких созвонов каждый вечер — будешь звонить раз в неделю, при мне. Никаких выходных у тебя! Видеться будете раз в месяц, у нас дома, в присутствии меня и Ильи. И если я хоть раз, хоть краем уха услышу, что ты снова капаешь на мозги ребёнку про «чужих дядей», про «притворяется» и про то, что «они тебя не любят» — ты вообще не увидишь внука. Ты меня знаешь, я упрямая, в тебя пошла. Если сказала, значит, сделаю.
— Да ты кто такая, чтобы мне условия ставить? — Валентина Сергеевна побагровела. — Я твоя мать и это я тебя остановила от аборта, между прочим! Если бы не я, Мирона бы вообще не было! Ты мне обязана!
— Я тебе ничего не обязана, — ответила Катя. — Ты не спасла меня от аборта, ты просто заставила рожать. А потом самоустранилась, когда стало трудно. И сейчас ты не заботишься о Мироне, а используешь его, чтобы вернуть контроль надо мной. Но ничего не выйдет. Я выбираю свою семью — Илью и Мирона. А ты либо принимаешь правила, либо уходишь. Прямо сейчас, вон дверь, я её не держу.
Валентина Сергеевна хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, и не могла найти слов. Она привыкла к тому, что дочь прогибается, привыкла, что её слово последнее, и вдруг оказалась в ситуации, где от неё ничего не зависело. Это было так неожиданно, так унизительно, что она просто развернулась, схватила свою сумку с гостинцами и вышла, громко хлопнув дверью.
Когда Илья вернулся с Мироном, Катя сидела на кухне, пила кофе и смотрела в окно на серое небо.
— Ну что, как прошло? — спросил Илья, останавливаясь в дверях.
— Паршиво, — ответила Катя и слабо улыбнулась. — Но я ей всё сказала. Теперь посмотрим, что она выберет — внука или свою гордость.
Мирон подошёл к матери, забрался на колени и тихо спросил:
— Мам, а бабушка больше не придёт?
— Придёт, — Катя обняла его и поцеловала в макушку. — Но теперь всё будет по-другому. И знаешь что? Мы с Ильёй тебя очень любим, и это не притворство, это правда. А бабушка… она тоже тебя любит, но она запуталась и говорит неправильные вещи. Мы поможем ей перестать путаться. Ты нам поможешь?
Мирон шмыгнул носом и кивнул, прижавшись к матери, а Илья подошёл и положил руку Кате на плечо. И вдруг ей стало очень спокойно. Она знала, что война ещё не закончена, что мать не сдастся просто так и будет пытаться пробить брешь в их обороне, но теперь у неё была своя армия — Илья, который не ушёл, даже когда стало совсем паршиво, и Мирон, который, может быть, не до конца понимал происходящее, но чувствовал, что мама стала сильнее. И этого было достаточно, чтобы не сдаваться.
