Суд начался в десять утра.
Здание районного суда — серое, облупленное, с советским гербом над входом — гудело с самого рассвета. Такого дела здесь не помнили. Парень, двадцати трёх лет, зарезал другого парня. Напились на какой-то гулянке. Поссорились из-за девушки. Или из-за косого взгляда. Теперь уже и не вспомнить — а нужно ли?
Убитому — двадцать пять. Звали Илья. Единственный сын.
Убийце — двадцать три. Звали Степан. Тоже чей-то сын.
Зал был набит битком. Деревня и райцентр — все хотели посмотреть. Свои, чужие, просто любопытные. Тётки судачили в коридоре. Мужики хмурились. Адвокат нервно перебирал бумаги. Прокурор сидел с каменным лицом. Судья — пожилая женщина в мантии — объявила заседание открытым.
И тогда ввели Степана.
Он вошёл — высокий, сутулый, с затравленным взглядом. Наручники. Конвой. За эти месяцы, пока шло следствие, он похудел килограммов на пятнадцать. Лицо осунулось. Глаза запали. Казалось — не парень, а тень парня.
Его посадили в клетку.
А на скамье, напротив, сидела она.
Женщина. Невысокая. Лет пятидесяти пяти. В тёмном платке. В стареньком, но чистом пальто. Руки сложены на коленях. Смотрела прямо перед собой — и, казалось, никого не видела. Но это только казалось.
Это была мать Ильи. Вера Фёдоровна.
Суд шёл своим чередом.
Зачитали обвинение. Статья тяжёлая — умышленное причинение тяжкого вреда, повлёкшее смерть. До пятнадцати лет. Прокурор говорил жёстко. Перечислял детали. Показывал фотографии. В зале охали. Кто-то плакал.
Адвокат пытался смягчить. Говорил про раскаяние. Про то, что подсудимый сам явился с повинной. Не скрывался. Что драка была обоюдной. Что нож схватил в состоянии аффекта. Что не хотел убивать.
— Не хотел, — глухо повторил Степан из клетки. — Я правда… не хотел.
Судья спросила, есть ли вопросы к подсудимому. Встал представитель потерпевшей стороны. И тут — тишина. Все повернулись к Вере Фёдоровне.
Судья обратилась к ней:
— Потерпевшая, Вера Фёдоровна. Желаете что-то сказать суду?
Она медленно поднялась.
В зале стало так тихо, что было слышно, как за окном каркает ворона. Вера Фёдоровна обвела зал взглядом. Остановилась на клетке.
И пошла.
Медленно. Спокойно. Прямо к клетке. Прямо к нему. Конвой напрягся. Судья приподнялась. Адвокат замер.
Она подошла вплотную. Степан смотрел на неё — снизу вверх. В глазах — страх. Ожидание. Он ждал проклятий. Ненависти. Плевка в лицо.
А она сказала:
— Я прощаю тебя.
Тихо. Но так, что услышали все.
Степан вздрогнул, как от удара.
— Что? — прошептал он.
— Я прощаю тебя, сынок, — повторила она. — Ты думаешь, мне легко? Ты думаешь, я не хочу, чтобы ты страдал? Хочу. Очень хочу. Чтобы тебе было так же больно, как мне. Чтобы ты каждую ночь видел моего Илью. Чтобы ты не спал. Чтобы ты… — голос её дрогнул, но она справилась. — Но ненависть моего Илью не вернёт. А меня — сожжёт. Я через это уже прошла. Я его оплакала. Я его отпустила. И тебя я тоже… отпускаю.
Степан сидел, открыв рот. По лицу текли слёзы.
— За что? — выдохнул он. — За что вы так? Я ж… я ж его… Я человека убил. Вашего сына. За что вы меня прощаете?
— Потому что ты тоже человек, — сказала она. — Глупый. Молодой. Злой. Но человек. И жить тебе с этим. И это — хуже любого приговора. Поверь. Я знаю.
Она помолчала. Потом добавила:
— У тебя мать есть?
— Есть, — прошептал он.
— Вот ради неё и живи. Ради неё… становись человеком.
Она развернулась. Медленно пошла на своё место. И тут зал — зал, который до этого гудел, перешёптывался, судачил — вдруг затих. А потом кто-то всхлипнул. И ещё. И ещё. Плакали тётки. Плакали мужики. Конвойный — пожилой сержант — отвернулся и вытирал глаза.
Адвокат сидел бледный. Прокурор опустил голову.
Судья сняла очки и долго их протирала.
А Степан сидел в клетке и ревел. В голос. По-звериному. Так, как не ревел ни разу в жизни.
Приговор вынесли через три дня.
Суд учёл раскаяние. Явку с повинной. Мнение потерпевшей. Дали шесть лет — вместо возможных двенадцати. Общий режим.
Вера Фёдоровна на оглашении приговора не присутствовала. Сказала: «Я своё дело сделала. Остальное — от людей». Зато в зале была другая женщина. Мать Степана. Маленькая. Перепуганная. Она сидела в углу и плакала. А когда всё закончилось, подошла к Вере Фёдоровне на улице — ждала у крыльца.
— Простите меня, — сказала она.
— А вы-то в чём виноваты?
— В том, что сына такого вырастила.
— Глупости, — сказала Вера Фёдоровна. — Вы своего вырастили. Я — своего. А вышло, что один убил, а другой убит. Разве матери в этом виноваты? Вы уж там, в колонию ему пишите. И на свидания ездите. Ему теперь труднее всех.
Женщины постояли. Разошлись.
А потом пришла весть.
Через неделю после приговора. Степана перевели в колонию. Поместили пока в карантин. Одиночная камера. Утром должны были распределить в отряд. А наутро надзиратель нашёл его мёртвым.
Повесился.
На простыне. На оконной решётке. Ночью. Тихо.
В камере нашли записку. На клочке бумаги. Корявым почерком. Всего несколько строк.
«Вера Фёдоровна. Я думал, самое страшное — тюрьма. Оказалось — нет. Самое страшное — когда ты, мать убитого, меня простила. Я думал — я сдохну от злости. А я сдох от того, что меня простили. Я не смог. Не смог жить с тем, что я вас так обманул. Я ведь врал. Я не раскаивался. Я боялся только. Боялся срока. А она взяла и простила. Взяла и… Теперь мне нечем дышать. Скажите моей маме — простите. И сами простите. Ещё раз. Я знаю — вы сможете. Вы уже простили».
Вера Фёдоровна прочитала записку. Сложила.
Долго сидела. Молчала. Потом сказала:
— Дурак ты, Стёпа. Ох, дурак.
И заплакала. Впервые за всё это время. Не по сыну — его она уже выплакала. А по этому мальчику. Который не смог. Который не справился. Который оказался слабее, чем она думала.
Прошло полгода.
Вера Фёдоровна жила одна. Дом стоял на краю деревни, у леса. Огород. Куры. Собака — дворняга Жучка. Жила тихо. Соседи уважали. Здоровались. Но за спиной — шептались. То ли осуждали, то ли восхищались — она не разбирала. Да и не важно это было.
Однажды к ней пришла мать Степана.
Приехала издалека. С сумкой. С гостинцами. Села на крыльцо. И они проговорили дотемна.
О чём? Да ни о чём особенном. О жизни. О погоде. О том, что картошка нынче плохо уродилась. О том, что дрова подорожали. И только под конец, когда уже прощались, мать Степана сказала:
— Я к вам приду иногда. Можно?
— Приходи, — сказала Вера Фёдоровна. — Вдвоём-то легче.
И они обнялись.
Две женщины. Две матери. Одна потеряла сына. Другая — тоже. Только по-разному.
Вечером Вера Фёдоровна вышла на крыльцо. Села. Посмотрела на дорогу, уходящую в темноту. И подумала: «Вот так и живём. Кого простили — тот не выдержал. Кого не простили бы — может, до сих пор бы жил. Кто ж знал-то? Кто ж знал…»
В лесу ухала сова. Собака дремала у ног. И был во всём этом какой-то покой. Горький. Выстраданный. Но — покой.
