В то душное июльское утро коза Люська снова перевернула подойник. Молоко быстро впитывалось в потрескавшуюся землю двора, а эта рогатая зверюга стояла рядом и равнодушно фыркала, пережевывая сорванный с бельевой веревки кухонный тюль.
Я тяжело опустилась на перевернутое алюминиевое ведро.
Вытерла мокрые от сыворотки руки о засаленный подол выцветшего халата. Боль в спине после вчерашней прополки картошки была такой, что ни повернуться, ни разогнуться.
На дощатой лавке у стены коротко пиликнул телефон. Внучка Дашка, приехавшая на лето из города, сидела на крыльце и неотрывно смотрела в экран.
– Ба, ну хорош уже упираться, – она смахнула со лба челку. – Продавай давай ее. В интернете объявление дадим, да и дело с концом.
Я поправила сползший на лоб ситцевый платок.
Какой еще интернет? У моего телефона цифры на кнопках стерлись, я не вижу там почти ничего. А Люська… Англо-нубийская порода, досталась по случаю от золовки, когда та в райцентр перебралась. Уши висят до самой шеи, как у легавой собаки, шерсть коричневая, короткая, а глаза наглые, с желтым прямоугольным зрачком.
Если ей свежескошенная люцерна не по нраву – всю ночь будет копытом в дощатую стену сарая лупить так, что у соседей собаки хрипнут от лая.
Соседский козел Борька, почуяв нашу мадам, намедни вынес грудью две штакетины в моем заборе.
– Ладно уж, – подумала я, с нажимом потирая ноющую поясницу. – Пусть теперь другие люди с ней мучаются.
Мы пошли за сарай. Люська, заслышав шаги, навострила длинные уши и попятилась в угол загона, в спасительную тень от шиферной крыши, подальше от гудящих слепней.
Дашка протянула ей надкусанное яблоко, мякоть на котором уже успела потемнеть и заветриться. Коза повела мокрым носом. Вытянула шею, мелко переступая тонкими копытами по спрессованному навозу, потянулась к угощению.
– Стой так, – велела ей Дашка и присела на корточки.
Телефон в ее руках несколько раз сухо щелкнул.
– Отойди, ба, тень от тебя падает.
Я послушно отошла. Внучка водила пальцем по экрану, щурясь от яркого солнца.
– Текст я сама набью, – проговорила она, не поднимая головы. – Напишу: «Продается коза. Молоко сладкое, без специфического запаха». И фотку вот такую запостим. Глянь.
Я наклонилась, прищурилась.
На светящемся экране Люська стояла не на фоне нашего облезлого сарая с оторванной рубероидной обивкой, а словно в густом тумане. Острые рожки и длинный профиль были четкими, резкими, а все, что сзади – поленница, старая ржавая бочка, крапива у забора – слилось в мутное, мягкое зеленоватое пятно. Прямо не коза, а барыня на портрете.
На следующее утро я чистила картошку, сидя на крыльце. Мелкая кожура липла к лезвию ножа и пальцам. Старенький телефон, лежавший тут же на подоконнике, вдруг резко зажужжал.
Номер на экранчике высветился незнакомый. Я вытерла грязные руки о тряпку и нажала зеленую кнопку ответа.
– Алло. Я по козе звоню, – голос в трубке был мужской. – Нубийка у вас? На фото вроде крепкая. Что просите за нее?
Я сглотнула, почувствовав, как во рту пересохло. За спиной, в сенях, громко хлопнула рассохшаяся дверь – Дашка пошла за водой.
– Как в объявлении написано, за столько и отдам, – отозвалась я.
Не успела я положить трубку на подоконник, телефон снова завибрировал. Теперь звонила женщина, она тараторила быстро:
– Мы к вам сейчас же приедем! Только вы ее не доите до нас, мы приедем, сами попробуем!
К полудню телефон окончательно разрядился. Пришлось идти в дом, втыкать короткий черный шнур в расшатанную розетку у печи. Звонили из района, звонили из областного центра.
Каждому я отвечала так: приезжайте, смотрите, адрес такой-то. Удивительное дело, но из-за старой вредной козы люди готовы были сорваться с места в рабочий день.
К двум часам у моих покосившихся ворот притормозил тяжелый серебристый джип. Из него тяжело вылез плотный мужик в легкой ветровке, достал платок, смахнул пыль с темных брюк.
Следом подкатила еще одна машина, из которой вывалилась грузная женщина с двумя пустыми алюминиевыми бидонами в руках. Третьим у двора припарковался грязный УАЗик фермера с соседних выселок, Сашки-хромого.
Люська в это время жевала ветку ивы, которую я бросила ей еще с утра. Она не металась по загону и не орала дурным голосом, как делала обычно при виде чужих людей.
Легла под шиферным навесом на старый, почерневший от сырости деревянный поддон, длинные уши раскинула, глаза полуприкрыла.
Крупные зеленые мухи роились над ней, а она лишь изредка подрагивала коротким хвостом, даже не глядя на собравшихся у забора людей.
Во дворе стало тесно и шумно. Мужик из джипа достал сигарету, щелкнул зажигалкой, пуская едкий сизый дым в сторону яблони. Женщина гремела крышками бидонов и заглядывала через штакетник. Сашка опирался локтем на горячий капот своего УАЗика и методично сплевывал на землю шелуху от семечек.
– Это я вам звонил, – мужик бросил окурок в дорожную пыль, придавил носком тяжелого ботинка и посмотрел на меня. – Тридцать тысяч наличными даю и увожу прямо сейчас.
Женщина аж задохнулась от волнения:
– Я для больного ребенка беру! Уступите, а?
Сашка крякнул и вытер губы тыльной стороной ладони:
– Да вы ее погубите, городские. Ей трава нужна, выпас нормальный. Степановна, грузи ко мне в кузов, у меня козел племенной, зааненский, будет ей пара.
Я стояла на верхней ступеньке крыльца. Под подошвами резиновых калош скрипела рассохшаяся половица. Тридцать тысяч… Для меня это были существенные деньги.
Я посмотрела на Люську.
Она перестала жевать и повернула голову в мою сторону. Желтый прямоугольный зрачок уставился на меня. Она потянулась жесткими губами к сухому репью, застрявшему в щели между досками, и с хрустом оторвала его.
А мне чего-то вспомнилось, как прошлой зимой, когда морозы ударили под тридцать пять, я завела ее в сени. Спала она там, на старом ватнике, дышала тяжело, с хрипом, и рядом с ней было так тепло…
Вредная. Подойники бьет. Заборы ломает…
Пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти больно впились в огрубевшие ладони. В открытое окно кухни было слышно, как на плите закипает чайник. Сначала тихое шипение, потом глухой, нарастающий гул, от которого начинает дребезжать крышка.
Я скользнула взглядом по стене веранды, посмотрела на желтое пятно от протечки на старых обоях. Оно напоминало перевернутую восьмерку.
– Не продам, – выговорила наконец я.
Я откашлялась в кулак.
– Передумала я продавать.
Мужик в ветровке застыл, так и не достав вторую сигарету из пачки. Женщина с бидонами удивленно приоткрыла рот.
– Как это передумала? – Сашка перестал лузгать семечки и сплюнул. – Я, понимаешь ли, ехал сюда, бензин-время тратил, а она…
– Вот так и передумала.. – я спустилась на одну ступеньку, колено тут же привычно стрельнуло тянущей болью. – Извиняйте, люди добрые. Не могу. Моя это животина.
Стало тихо. Только Люська мерно хрустела сухим репьем. Мужик резко махнул рукой, молча сел в свой джип и хлопнул дверью. Женщина еще долго бормотала себе под нос ругательства про «выживших из ума», волоча свои пустые бидоны обратно к машине. Сашка просто тяжело вздохнул, завел рычащий УАЗик и укатил.
Вечером я сидела на низкой деревянной табуретке в полутемном сарае, доила Люську. Тонкие струи звонко, с пеной били в жестяное дно подойника. В воздухе стоял густой дух высохшего луга, козьего пота и дорожной пыли.
Дашка сидела рядом на перевернутом деревянном ящике и водила пальцем по телефону – удаляла наше объявление.
Через два дня, ближе к вечеру, у калитки звякнула железная щеколда. Соседка Зойка притащила в холщовом мешке из-под картошки своего рыжего петуха.
– Люб, – Зойка тяжело опустила мешок на землю, отерла крупный пот со лба концом выцветшей косынки. – Я тут слыхала у колодца, у тебя внучка чего-то шаманит в телефоне, картинки делает.
– Ну шаманит. И что?
– Сфоткайте моего Петьку. Рубить жалко, да и старый он уже, мясо жесткое, как подметка сапожная. А молодые петушки его клюют. Пусть городские купят, а?
Я посмотрела на холщовый мешок. Внутри завозились и сердито клюнули грубую ткань.
– Даша! – крикнула я, поворачиваясь к открытому окну веранды. – Неси сюда свой аппарат!
С этим петухом мы мучились целый час. Он вырывался из рук, больно бил жесткими крыльями, поднимая в воздух серую пыль и мелкие перья. Дашка ругалась сквозь зубы, пытаясь поймать фокус на экране.
В итоге посадили его на поленницу. Сзади – березовые дрова, потемневшие и потрескавшиеся от частых дождей, а сам он рыжий, растрепанный, с надорванным гребнем. Сфотографировали.
Забрали Петьку на следующий же день дачники из Заречного. Зойка принесла нам за работу десяток крупных яиц и трехлитровую банку соленых груздей.
А потом потянулись другие. Улька с нижней улицы привела хромого теленка. Дед Матвей приволок в дырявой корзине старую плешивую крольчиху.
Дашка без конца щелкала камерой телефона.
Я придерживала брыкающихся телят за скользкие синтетические веревки, отгоняла назойливых мух веткой сухого папоротника, подставляла под правильный свет то старое дырявое корыто, то пучок свежескошенной люцерны.
А Люська… Люська все так же стояла у своего навеса.
Теперь она медленно жевала сено, перемалывая травинки крепкими челюстями. Когда мимо нее вели на веревке очередного клиента на фотосессию, она провожала его долгим, немигающим взглядом своих желтых глаз.
Колено мое так и ныло к перемене погоды. Спина болела нещадно после каждой вечерней дойки. Но когда я ложилась на жесткий диван, чувствуя, как мелко гудят натруженные ноги, я слушала, как за бревенчатой стеной в сарае моя Люська тяжело вздыхает во сне и переступает копытами по доскам.
Иногда на меня, впрочем, находит. Может, все-таки следовало продать ее? Деньги-то не лишние… Может, и следовало. Но я точно знаю, что подать еще одно объявление у меня духу не хватит.
