Петров появился в храме, когда служба уже закончилась. Он о чём-то пошептался с женщиной, которая продавала свечки в углу, затем нашёл глазами человека в черном одеянии священника, и уверенным шагом подошёл к нему.
— Добрый день. Мне только что сказали, что в этом заведении вы – самый главный. Это так?
Услышав вопрос, священник внимательно посмотрела на незнакомца, и отрицательно замотал головой.
— Нет, не я.
— А кто? – Петров недовольно поморщился. – Мне сказали, что это точно — вы.
— Здесь главный Он. – Батюшка показал рукой на Распятие, и перекрестился.
— Ой, да бросьте вы! – Петров сделал лицо ещё недовольней. – Я же спросил про другое. Про вашу должность. Ведь вы же здесь всем заведуете? Так?
— Ну, если в этом смысле, то — да, – кивнул священник. – У вас ко мне какой-то вопрос? Административный?
— У меня не вопрос. У меня просьба. Вот. – Петров достал из внутреннего кармана конверт, и протянул его человеку в рясе. – Передайте это вашему шефу.
— Какому шефу?
— А вот ему! – И посетитель сам показал рукой на распятие. – Я знаю, что у вас с ним прямая связь. Правильно? Иначе, вы бы здесь не работали.
Священник взял письмо в руку, и замер, пытаясь понять – нормальный ли человек стоит перед ним?
— Что, размышляете, не сумасшедший ли я? – нервно усмехнулся Петров. – Так вот, если честно, то почти – да. Мне осталось совсем немного — до той черты, когда я окончательно свихнусь. Поэтому, я и пришёл к вам сюда. Я хочу умереть в нормальном здравии ума.
— Хотите умереть?
— Да. И потому, написал вашему Богу заявление. Я прошу у него позволить мне уйти по собственному желанию.
— Куда уйти? Откуда?
— Послушайте, вы что, сами с головой не дружите? – У Петрова нервно задергался глаз. – Не понимаете, о чём я веду речь? Тогда, прочитайте моё письмо, и сразу всё поймёте.
— Но ведь это письмо, кажется, адресовано не мне?
— Но ведь вы же — заместитель. Вы же Богу это письмо прочтёте? Правильно? Я, прежде чем прийти сюда, изучил, как тут у вас всё происходит. Вы Ему прочитаете моё заявление, и мой уход из жизни не станет для Него неожиданностью. Мне это очень важно.
— Почему?
— Я буду спокоен. Раз я предупредил, значит — всё сделал правильно. У меня такой характер. Я должен всё делать правильно.
— Погодите! – Священник заволновался. – Что значит – правильно? Вы считаете, что самовольный уход из жизни – это правильно?
— А почему – нет?
— Это – великий грех!
— Грех, это когда без разрешения!
— А с чего вы взяли, что Он вам разрешит?
— А с того, что мне по-другому уже нельзя. Меня загнали в угол.
— Кто?
— Люди, которых я очень люблю.
— Как это понимать?
— Очень просто. Я их люблю, а они так привыкли к этому, что стали моей любовью пользоваться. Они превратили меня в слугу. В удобную, послушную, никогда не говорящую ничего против – вещь. «Милый, я сегодня приду поздно. Приготовь ужин сам. А заодно и завтрак, нам с тобой на утро». «Папа, мы уезжаем на месяц, посидишь с ребёнком. Ты же на пенсии. Тебе больше делать нечего». А то, что я забросил все свои увлечения ради своей семьи – это никого не волнует. Так происходит постоянно, и я не могу никому ничего возразить. Уже десять лет я — охранник квартиры, нянька и воспитатель, личный водитель и мастер по ремонту всего на свете, повар и – заботливый муж, отец и дед. При этом, я забыл, когда я последний раз видел друзей. И вообще, я устал от жизни так, как будто я прожил двести лет. Поэтому я и решил уйти. Добровольно и… тихо.
— Тихо?
— Да. Я исчезну, и всё. Моё тело не нужно будет даже хоронить. Я уже приготовил предсмертную записку, где написал, что я уехал на Камчатку, и там бросился в жерло действующего вулкана. Единственное, что мне нужно – это согласие вашего шефа.
— Нет. Даже не думайте об этом.
— Как мне об этом не думать, если в мыслях я уже на том свете. Я уже почти сбежал из этой жизни. У меня всё для этого готово.
— Может, вам лучше сбежать из семьи?
— Я думал об этом. И понял, что пока я жив – я всё равно буду продолжать беспокоиться о тех, кого люблю, и, тогда, точно сойду с ума. Но ведь сумасшедшие люди порой бывают опасными. Вдруг, в момент приступа, я захочу отомстить за сломанную жизнь. Мне тут один психиатр рассказал несколько ужасных случаев, когда сумасшедшие убивают своих жён и детей. Я этого не хочу. Я же, не смотря ни на что, всех их люблю. И очень сильно.
— Как же вы любите, если хотите их покинуть?
— Да, хочу! Потому что не желаю, чтобы в моей душе однажды возникала ненависть к ним. Понимаете, в чём моя трагедия?
— А вдруг, когда вас не станет, ваши близкие опомнятся, поймут, что они виноваты, и начнут страдать!
— Но ведь мёртвым же всё безразлично. Тем более, что у моей жены уже появился мужчина, хоть она старательно от меня это и скрывает. Но шила в мешке не утаить…
— А дети и внуки?
— Недавно я услышал, как мои родные дети смеются надо мной. Они принимают мою любовь к ним за сентиментальную глупость и слабость. К тому же, их очень сильно раздражает, что я по-другому смотрю на эту жизнь. Я слишком щедр, задариваю внуков подарками, и те, тоже, надо мной смеются.
— И они смеются? В глаза?
— Почти. Пользуются моей добротой, и уже почти приказывают, чтобы я дарил им конкретные вещи.
— А вы не дарите. Не потакайте им.
— Я пробовал. Они начинают шантажировать. Говорят, что — если я не куплю — разлюбят меня, и перестанут приходить ко мне.
— И пусть не приходят?
— Вы что? Я же их люблю. И это — любовь в одну сторону. Я не хочу больше так жить. Я – жертва своей любви. Я в письме всё подробно написал, и уверен, что ваш шеф меня поймёт.
— Он вашего решения никогда не поймёт, и не примет.
— Почему вы так думаете?
— Он сам пережил такое же отношение к себе. Он любил всех людей на свете, но за это его предали, распяли и почти забыли. А большинство современных людей ещё и насмехаются над Ним. Он пронёс свою любовь до креста, но и посей день всех любит.
— Вы хотите сказать, Он – как я? Или, может, я – как Он?
— Любой человек может приблизиться к Нему. Если полюбит Его так же, как Он любит всех.
— Но ведь жить – тяжело, когда все над тобой смеются.
— Не все. Он, – священник показал рукой на распятие, — над вами не смеётся. Он вас любит.
— За что?
— А вы за что любите своих близких? Хоть они над вами и смеются.
Петров от такого вопроса растерялся.
— Не знаю, — признался он. – Просто люблю, и всё. Наверное, это — болезнь. Я же говорю, я – жертва своей любви.
— Нет. Вы не жертва. Вы – родник любви. Любовь вытекает из вас просто так, и это прекрасно. Когда-нибудь ваши дети опомнятся, и будут жалеть, что относились к вам жестоко. А внуки начнут брать с вас пример. Просто они ещё маленькие и глупые.
— Вы хотите сказать, мне нужно остаться?
— Конечно. А когда вам бывает очень трудно, приходите сюда, и пожалуйтесь Ему.
— Помолиться, что ли? – недовольно поморщился Петров.
— Можете называть это как угодно. Подходите к Нему, и тихонечко расскажите о своих печалях. Вам сразу станет легче.
— Вы что, хотите сделать из меня посмешище? — На лице у Петрова появилось возмущение. — Я же — современный человек!
— Я хочу, чтобы к вам вернулось желание жить. Если вы хотите того же, то — как говорится – все средства хороши. — На этих словах священник развернулся, и направился к выходу.
Петров тяжело вздохнул, посмотрел по сторонам – нет ли рядом кого из знакомых, и неуверенно стал приближаться к Распятию.
