— А Власу не наливай. Власу нельзя, Влас у нас завязавший.
Эдуард обронил это весело, на весь стол, и сам же первый засмеялся, довольный собой. Гости подхватили — не зло, а так, привычно, как смеются над тем, над кем смеяться давно положено.
Влас и не ждал, пока до него дойдёт бутылка. Сам перевернул свою стопку кверху дном — аккуратно, донышком к скатерти, — и накрыл сверху ладонью. Как делал на каждом застолье вот уже три десятка лет.
— Мне и компот хорош, — отозвался ровно. — Знатный компот, Оксана. С сухофруктов?
— С сухофруктов, дядь Влас, — заторопилась сноха, рада увести разговор.
— Во-во, кается, — не унимался Эдуард, разогретый второй рюмкой. — Угробил по молодости казённую машину спьяну — теперь и святой воды в рот не берёт. Денис, ты с дядьки пример бери, племяш: пей, да меру знай, чтоб потом весь век компот не хлебать.
И снова засмеялись.
Племянник не засмеялся. Семнадцать лет парню — сидел красный, как варёный рак, и глядел в свою тарелку. Он один за этим столом не находил тут ничего смешного. Дядьку он любил — сам не знал, за что, а любил, — и всякий раз, когда над тем вот так шутили, у Дениса внутри будто что-то поворачивалось.
— Хватит уже, — выговорил он тихо. — Ну сколько можно одно и то же.
— О, заступник нашёлся, — отец, Юрий, глянул на сына через стол. И глянул нехорошо. — Ешь давай, заступник. Без тебя разберёмся, кому что хлебать.
***
В деревне Влас числился по простой статье — непутёвый.
Слово это приросло к нему так давно, что и сам он, кажется, привык носить его, как старую телогрейку: не жмёт, и ладно. Жил с краю, у самой реки, в отцовском доме, что после раздела достался ему. А вернее, никто и не претендовал: кому нужна развалюха у воды. Перебивался с шабашки на шабашку — кому забор, кому крышу, кому колодец почистить. Руки золотые, язык немой: про себя лишнего слова не скажет.
И на велосипеде. Вся деревня давно на машинах, а он — на велосипеде, в любую погоду, с инструментом в багажной сумке. «Вон покатил, права-то пропил по молодости», — кивали вслед. Не спорил. Крутил себе педали да крутил.
Брат его, Юрий, вышел в люди. Младший, а вышел. Бригадир на стройке, дом в два этажа, машина во дворе, жена-хозяйка, сын. Брата в деревне уважали: вот, мол, из одной избы вышли, из одной нужды — а гляди, один человеком стал, другой так и катается на велике да компот пьёт. Виделись братья редко. Здоровались — и всё. Юрий держал старшего на расстоянии вытянутой руки, будто опасался: подойдёшь ближе — замараешься.
А Денис к дядьке тянулся. С малых лет. Бывало, мать хватится — нет парня; а он у реки, на мостках: то лодку смолят, то вершу плетут, то просто сидят рядом, молчат да на воду глядят. У дядьки молчать было не стыдно. У отца за столом каждое слово как на весах, а тут сиди себе, думай о чём хочешь.
— Дядь Влас, а правда, что ты машину разбил? — спросил как-то Денис, ещё мальцом.
— Правда.
— А пьяный был?
Старший тогда долго чинил уключину. Потом обронил:
— Болтают разное. Ты, Дениска, чужим словам не верь. Своими глазами гляди.
И всё. Больше ни полслова.
Была когда-то у него и зазноба — Кира с того берега, певунья. Ждала, рушник вышивала. А как пошла по деревне слава про «пропащего да должника», так и отступилась: пождала год-другой и вышла за другого, степенного. На свадьбе той Влас не был. С тех пор один и жил.
***
Беда с Денисом вызрела к лету.
Связался парень с компанией — постарше ребята, при мотоциклах, при наглости. Сперва просто катались, после начали по чужим огородам шарить, а под конец верховод подбил его с заправки канистру бензина без спросу унести — «для общего дела». Унёс. Совестился, а всё одно унёс: боялся, что трусом обзовут.
Хватились. Сторож видел. Дошло до отца.
Юрий не бил — он хуже сделал. Сел напротив сына и заговорил, долго, ровно, страшно:
— Я тебя пою, кормлю, в люди вывожу. А ты в кого пошёл? В дядьку своего? Туда же, по чужому добру? Чтоб я тебя у реки больше не видал. К нему пойдёшь — из дому выгоню. Понял? Яблочко от яблоньки… да только яблонька не та, через одну упало.
Денис вскинулся:
— Дядя Влас не вор! Он за всю жизнь у людей спички чужой не взял!
— Зато казёнку угробил и полдеревни в долг ввёл, пока расплачивался! — отрезал отец и вышел, хлопнув дверью так, что посуда в серванте звякнула.
А сын в ту же ночь, назло, через окно — и к реке. К дядьке.
Тот встретил, как всегда: чаю налил, хлеба нарезал, выслушал про канистру. Не охал, не корил.
— Вернуть надо, — рассудил. — Завтра вместе пойдём, к хозяину. В глаза скажешь: так, мол, и так, бес попутал, отработаю. Не по телефону, не через мать. Сам. В глаза — оно тяжелее, да только так и снимается.
— Отец говорит, я в тебя пошёл, — буркнул Денис. — Что ты тоже… по чужому.
Влас помолчал. Налил себе чаю, хоть чашка стояла полная.
— В меня — это ты не бойся, — проговорил наконец. — В меня не страшно. Ты вот что: ты в себя иди. Себе в глаза смотреть научись — остального не растеряешь.
***
Наутро пошли вдвоём. Дядька впереди, племянник на полшага сзади — ноги парня не несли. Хозяин заправки, мужик грузный и недобрый, выслушал, набычился:
— В полицию на тебя, сопляк, или как?
Денис стоял ни жив ни мёртв. А выговорил всё же сам — и про канистру, и что отработает, сколько положат. Влас рядом помалкивал, только раз вставил:
— Сам пришёл малец. Сам. Это и не всякий взрослый сможет.
Хозяин пожевал губами, поостыл.
— Ладно. В субботу колонки отмоешь да двор подметёшь — и квиты. И чтоб дружков твоих тут больше духу не было.
За воротами у парня коленки ходили ходуном, а на душе впервые за всё лето сделалось легко и просторно.
— Видал? — усмехнулся в усы дядька. — В лицо-то оно тяжельше. Зато после спина прямая.
***
Открылось всё через деда Спиридона.
Старику было под девяносто. Сидел он вечно на лавочке у магазина и помнил всё, что в деревне творилось от сотворения мира. В тот же день, идучи от заправки, шёл племянник мимо — а дед его окликнул:
— Это чей? Юркин, что ли? Денис? Поди, посиди со стариком.
Сел парень. И слово за слово — про дядьку, про машину, про «по пьяни». Спиридон слушал-слушал, а потом как стукнет палкой о землю:
— По пьяни? Кто тебе, дурню, набрехал — по пьяни?
И рассказал.
Был у них в колхозе автопарк, а Спиридон при нём завгаром — всё через его руки шло. И вот, аккурат под Покров, лет тридцать с лишним тому, послали ребят с зерном на элеватор, за сто вёрст. Поехал Юрий — молодой шофёр, только женился, Оксана уж первым ходила. А смена выпала двойная: напарник слёг, подменить некому. Сутки парень за баранкой, глаза слипаются. Влас с ним напросился — так, за компанию, грузить подсобить.
На обратном пути, уже затемно, на спуске к мосту Юрий и уснул. На секунду уснул — а грузовику той секунды хватило. Ушёл с дороги, лёг набок, зерно — под откос, кабина всмятку. Сами выбрались чудом, оба целы, только старший плечо тогда сорвал — оно и поныне на погоду ноет.
— Стоят два дурака над казёнкой, — рассказывал дед, — а дело-то подсудное. Машину загубил, груз колхозный под откос. Юрке тогда — петля: судили б, посадили б, а у него жена брюхатая. И тут Влас мне и говорит: «Дядь Спиридон, пиши — я был за рулём. Я брата за баранку не пускал, сам сел, сам уснул». А Юрке: «Молчи. У тебя дитё на подходе. Я бобыль, с меня взятки гладки».
Сидел парень, не дыша.
— И что? — выдавил.
— А то. Записал я, как велено. Списали на него. Под суд не отдали — пожалели: с виду пропащий, что с него взять. А долг весь повесили: за машину, за зерно. Восемь лет из получки выплачивал, восемь! Мотоцикл продал, долю в отцовом доме братнину выкупать не стал — всё в ту яму ушло. А по деревне пошло: спьяну казёнку разбил. Он и не спорил. Пусть, говорит. Лучше пьянь, чем братнину семью под корень пустить.
— А пил-то он… — прошептал Денис.
— Да не пил он сроду! — дед опять стукнул палкой. — Капли в рот не брал и не берёт. А как стопку на людях переворачивать стал — все и решили: во, кается алкаш. — Спиридон пожевал губами. — Не кается он, малец. Он память так держит. Что не его вина — да сказать нельзя.
***
Домой парень воротился сам не свой. Сел на крыльце и до ночи просидел, всё глядел в одну точку — как капля с рукомойника падает: кап… кап…
А наутро Юрия прихватило.
Сердце. Прямо на стройке, среди дня: осел человек, посерел. «Скорая», район, палата, капельницы. Обошлось — но врач сказал твёрдо: всё, Юрий Петрович, отбегался; теперь покой, забот поменьше, а нервничать и вовсе нельзя.
И вот лежит он на казённой подушке — белый, тихий — и делать ему нечего, только думать. А сын возьми да и скажи, не утерпел:
— Пап. Я про машину знаю. Мне дед Спиридон рассказал. Как было.
Юрий отвернулся к стене. Долго молчал. Плечи под одеялом мелко заходили.
— Иди, — выговорил глухо. — Иди, сынок. Дай полежать.
***
Выписали Юрия через две недели. И первым делом, как окреп, велел Оксане собрать на стол. По-людски. А Дениса послал:
— Сгоняй на велик… — Запнулся. — Сходи за дядькой. Скажи: брат зовёт. Очень, мол, просит.
Влас пришёл. В чистой рубахе, неловкий: в братнином доме он был как чужой, тридцать лет ногой не ступал. Сел с краю, ладони на колени положил.
Оксана налила. И когда дошла бутылка до гостя, тот привычно потянулся стопку перевернуть.
А Юрий накрыл его руку своей.
— Погоди, — попросил. — Не переворачивай. Хватит. Отперевернул своё.
Взял братнину стопку, поставил как надо, донышком вниз. Плеснул на палец — ему теперь нельзя, и брату много нельзя, да не в том было дело. Поднялся, держась за край стола. Все примолкли — и Эдуард примолк.
— Я вам долгие годы одну брехню скармливал, — начал Юрий. — И сыну скормил. Что брат у меня пропащий. А пропащий — это я был. Это я уснул за рулём. Меня судить должны были. А он сел и сказал: я. Чтоб у меня вот это всё было. — Повёл рукой: дом, стол, сноха, сын. — Денис, ты на свете есть, потому что он за меня лёг. Слышишь? И велик его, и компот этот, над которым вы ржёте, — это он за меня весь век… кверху дном.
Опустился на стул. Тяжело.
А Влас сидел красный, как давеча племянник, и не знал, куда руки деть. Поморгал. Потом проговорил — тихо, чтоб неловкость размотать:
— Да будет тебе. Зерно — оно ж не люди. Зерно новое выросло. — Помолчал и прибавил, совсем разряжая: — А компот и впрямь знатный.
И тут засмеялись — да только по-другому. И Денис смеялся, и плакал заодно, и не стыдился ни того, ни другого.
***
Под осень Денис сдал на права.
Учил его не автоинструктор — учил дядька. Тот самый, который, по деревенской молве, руля сроду не нюхал. Сели они в старенький Юриев «жигулёнок» — отцу врачи запретили садиться, ключи теперь у сына, — и Денис первым делом протянул эти ключи Власу:
— Покажи сперва ты. Как трогаться. А то заглохну на людях.
Влас взял ключи. Подержал на ладони — давно, ох давно он чужого добра в руки не брал, боялся его пуще огня. Сжал в кулаке. Сел за руль.
Завёл не вдруг — руки вспоминали. Тронулись мягко, ровно, как по маслу пошли вдоль реки, где он весь век крутил педали. И встречные оборачивались, не веря: непутёвый Влас — за баранкой, и ведёт-то как, любо-дорого.
— Гляди, — приговаривал. — Сцепление отпускаешь — газку добавляешь. Враз, вместе. Как два брата: один тянет, другой держит.
А велосипед свой он в тот вечер занёс в сарай и повесил на стену, на гвоздь, высоко. Не выбросил — рука не поднялась. Просто повесил.
Откатался.
