Всё началось с забора.
Муж давно собирался его покрасить. Не то чтобы забор совсем обвешал, нет. Просто облупился местами, и соседка Валентина Петровна каждый раз, проходя мимо, цокала языком. Громко. Демонстративно. Так, чтобы мы точно слышали.
И вот в субботу Лёша наконец взялся за дело. Купил краску, кисти, малярный скотч. Краску выбрал зелёную, цвета молодой травы. Красивый, в общем, цвет. На заборе.
На коте, как выяснилось позже, он смотрится иначе.
Снежок у нас кот особенный. Белый, пушистый, с голубыми глазами и абсолютной уверенностью, что весь мир создан для его развлечения. Семь лет ему, а ума, скажу честно, как у котёнка. Любопытный до невозможности. Если где-то стоит коробка, он в ней. Если где-то лежит пакет, он в нём шуршит. Если где-то открыта дверца шкафа, через пять минут оттуда раздаётся мяуканье.
Лёша красил забор часа два. Старательно, с перерывами на чай. Ведро с краской стояло у забора, на самом виду. Я ещё сказала ему: убери, кот же.
– Да ладно тебе, – отмахнулся Лёша. – Он спит на подоконнике. Я видел.
Спал. Минут десять назад. А потом проснулся.
Я была на кухне, резала помидоры для салата. Услышала звук. Знаете, есть такой особый звук, когда что-то тяжёлое и мягкое падает во что-то жидкое? Глухой такой плюх. И сразу после него, через полсекунды паузы, раздался вопль.
Не мяуканье. Не мурлыканье. Вопль. Утробный, возмущённый, полный вселенской несправедливости.
Я бросила нож и выглянула в окно.
Картина: ведро лежит на боку. Лужа зелёной краски расплывается по плитке. А от ведра к открытой двери в дом ведёт цепочка ярко-зелёных отпечатков. Четыре лапы, частый шаг, явно бегом.
– Снежок! – заорала я.
Из коридора донёсся грохот. Потом звук падающей вешалки. Потом тишина.
Я выбежала в коридор.
Он выглядел так, будто по нему прошёл маленький зелёный торнадо. Следы на полу, мазки на стенах, зелёное пятно на моём бежевом плаще, который висел на вешалке. Вернее, уже не висел, а лежал на полу.
Снежка я нашла в спальне. Под кроватью. Он сидел там, прижавшись к стене, и смотрел на меня огромными голубыми глазами. Белого в нём осталось примерно процентов двадцать. Спина, частично. Остальное было зелёным. Ярким, сочным, праздничным зелёным. Как ёлка на Новый год.
Он облизнулся. Язык тоже был зелёный.
– Лёша! – крикнула я в окно. – Иди сюда. Срочно.
Муж пришёл с кистью в руке, увидел коридор и побледнел.
– Это… это что?
– Это твой кот. В твоей краске. Которую ты не убрал.
Он заглянул под кровать.
– О господи.
Снежок зашипел. Профилактически. На всякий случай.
Дальше мы стояли на кухне и совещались. Краска, к счастью, была водоэмульсионная. На упаковке написано: нетоксична, без запаха, легко смывается водой. Легко смывается. С забора, может быть. С кота, как оказалось, вообще другая история.
– Надо его купать, – сказала я.
– Удачи, – сказал Лёша.
– В смысле «удачи»? Ты мне поможешь.
– Я лучше пока коридор вытру.
– Лёша.
– Ладно, ладно.
Операция началась с извлечения кота из-под кровати. Снежок чуял подвох. Он всегда чует подвох, когда мы оба подходим к нему одновременно. Это означает либо ветеринар, либо ванна. И то и другое в его системе координат примерно равноценно аду.
Лёша лёг на пол и потянулся рукой. Снежок отодвинулся к стене. Лёша потянулся дальше. Снежок перебежал на другую сторону. Я легла с другой стороны. Мы оба лежали на полу, вытянув руки под кровать, а зелёный кот сидел ровно посередине, недосягаемый, и смотрел на нас как на идиотов.
Через десять минут Лёша всё-таки поймал его за заднюю лапу. Снежок издал звук, который я даже описать не могу. Что-то среднее между сиреной и детским плачем. Громко, протяжно, с вибрацией.
– Держи его! – сказала я.
– Я держу! Он кусается!
– Держи крепче!
Мы завернули его в старое полотенце. Это был какой-то кошачий Мидас, только вместо золота – зелёный.
Я набрала в ванну тёплой воды. Немного, сантиметров десять. Добавила шампуня. Детского, без слёз. Хотя слёзы, как выяснилось, были неизбежны. Мои.
Мы опустили Снежка в воду.
Он взвыл. Это был не крик. Это был оперный вокал. Драматическое сопрано в исполнении семикилограммового зелёного кота. Если бы мы жили в квартире, то соседи наверняка решили бы, что у нас кого-то убивают.
Он рванулся. Я держала его за холку. Лёша держал задние лапы. Снежок каким-то немыслимым акробатическим движением вывернулся, оттолкнулся задними лапами от Лёшиной руки, передними от бортика ванны и взлетел. Вверх. Мне на плечо.
Когти впились в футболку. Я дёрнулась назад. Нога поехала по мокрому кафелю.
И я села в ванну.
Прямо так. В джинсах, в футболке, в носках. Снежок сидел у меня на животе и орал. Я сидела в ванне и пыталась понять, что произошло с моей жизнью.
Лёша стоял в дверях. Молча. С открытым ртом.
– Не стой! – выдохнула я. – Сними его с меня!
– Я боюсь, – честно признался мой муж.
Снежок спрыгнул сам. На пол. И рванул в коридор, оставляя за собой мокрые зелёные следы. Второй раз за день.
Я вылезла из ванны. Со штанов текло. Пол был залит. На полу красовались зелёные отпечатки кошачьих лап. На ванной, между прочим, тоже.
Лёша смотрел на меня.
– Ты в порядке? – спросил он.
– Нет.
Пауза.
– Может, кофе? – предложил он.
– Может лучше ружьё?
Он засмеялся. Я тоже засмеялась. Стояла мокрая с ног до головы, в зелёных разводах, и хохотала. Потому что если не смеяться, то что?
Снежка мы поймали снова через полчаса. На этот раз он забился в кладовку, за пылесос. Стратегически верное решение, потому что пылесос он ненавидит ещё больше, чем воду, и рассчитывал, видимо, что мы туда не полезем.
Просчитался.
Второй заход прошёл чуть организованнее. Лёша надел сварочные перчатки. Я переоделась в то, что не жалко, и собрала волосы. Снежка мы держали вдвоём, намертво, не давая вырваться. Он орал. Боже, как он орал! Не переставая. С интонацией тяжело раненного солдата.
Вода в ванне стала изумрудной. Мы тёрли его губкой, осторожно, без нажима. Краска сходила, но медленно. С боков неплохо. С живота терпимо. Со спины тоже.
Но уши.
Уши не отмывались.
Мы тёрли. Снежок орал. Мы тёрли снова. Снежок орал громче. Кончики ушей оставались салатовыми, как будто он побывал на вечеринке с флуоресцентными красками.
– Хватит, – сказал Лёша. – Сойдёт.
– У него зелёные уши.
– Ну и что? Модно. Экстравагантно.
– Лёша.
– Само сойдёт через пару дней.
Не сошло. Ни через пару дней, ни через пять. Неделю. Целую неделю наш белый кот ходил с салатовыми кончиками ушей, как инопланетянин.
Мы звали его Пришелец. Лёша иногда напевал мелодию из «Секретных материалов», когда Снежок входил в комнату. Кот был оскорблён. Глубоко и бесповоротно. Первые три дня он жил под кроватью и выходил только к миске. Ел молча, ни на кого не глядя, и уходил обратно.
Потом всё же вышел на подоконник. Сел. Отвернулся к окну. Всем своим видом показывая, что мы для него не существуем.
На пятый день соизволил принять угощение из рук. Кусочек курицы. Взял аккуратно, с достоинством, как будто делал одолжение.
Через неделю пришёл спать на кровать. Но лёг не между нами, как обычно, а в ногах. На максимальном расстоянии. Принципиально.
Дом от краски я оттирала два вечера. Пол отмылся быстро. Но вот мой плащ впитал краску намертво. И на стене в коридоре осталась зелёная клякса. До сих пор.
Теперь, когда гости спрашивают про неё, Лёша говорит: дизайнерское решение. А я рассказываю эту историю. Все смеются.
Снежок, если он в комнате в этот момент, демонстративно уходит. Он помнит. Коты всегда помнят.
А вёдра с краской мы теперь убираем сразу. В сарай, за закрытую дверь, на верхнюю полку. На всякий случай.
