Вероника закрепила бейдж на лацкане пиджака, проверила, ровно ли он висит, и на секунду задержалась у зеркала в холле. Тридцать четыре года, темные волосы собраны в тугой узел, никакой косметики, кроме бесцветного бальзама на губах. В этом здании с панорамными окнами и дизайнерской мебелью в зоне ресепшн она собиралась стать функциональной, как отлаженный механизм, который выдает результат без лишнего шума. Должность экономиста в компании «Северный транзит» досталась ей после трех этапов собеседований и тестового задания, которое она выполнила за ночь. Она вбивала цифры в таблицу и понимала, что это место будет ее, только если она не допустит ни одной ошибки.
Ошибок не было. Ее взяли. А сегодня понедельник к ней была приставлена наставница — женщина по имени Лариса, которая должна ввести новенькую в курс дела за две недели, после чего они станут работать в паре над одним сектором.
Лариса возникла из-за стойки с папками, держа в руке огромную кружку с надписью «Без кофе никуда».
— О, свежая кровь! — гаркнула она на весь коридор таким голосом, что Вероника на мгновение зажмурилась. — Ну пойдем, пойдем, дорогуша, сейчас я тебе тут все покажу. У нас тут не заскучаешь, но коллектив добрый, если к ним с душой!
Вероника вежливо улыбнулась, взяла блокнот, ручку и пошла следом, надеясь, что «с душой» — это фигура речи, а не инструкция к применению.
Первые два часа прошли в деловой плоскости. Лариса и правда знала свое дело, это Вероника оценила сразу: она щелкала по клавишам с такой скоростью, что пальцы сливались в пятно, попутно объясняя структуру базы данных, особенности загрузки отчетов и то, как правильно оформлять заявки в смежный отдел снабжения. Говорила она громко, иногда перескакивала с темы на тему, но суть доносила четко. Вероника записывала, задавала уточняющие вопросы, даже позволила себе пару раз одобрительно кивнуть — мол, поняла, логично. А потом наставница вдруг откинулась в кресле, потерла переносицу и выдала:
— У нас тут с восьми сидишь, так башка к обеду уже гудит, как трансформаторная будка. А дома эти… Ты не представляешь, мой-то в субботу заявил, что машину продает, а я ему говорю — ты, Гена, совсем уже с катушек слетел, куда без машины-то, у матери огород, она ж загнется там со своей спиной, ей картошку таскать надо, а он мне — огород ее проблемы. Каков гусь, а?
Вероника на мгновение зависла, пытаясь найти логический переход от заявок снабжения к огороду, матери и мужу. Перехода не было. Она решила, что это единичный всплеск, реакция на усталость, и просто кивнула, пробормотав нейтральное «бывает», после чего перевела стрелку обратно:
— Так а вот в этой колонке, где статус оплаты, мы вручную проставляем или из банковской выгрузки подтягивается?
Лариса хмыкнула, откусила от бутерброда, который успел полежать на бумагах и оставить масляное пятно на сводке за прошлый квартал, прожевала и ответила по делу. Вероника выдохнула. Пронесло. Но пронесло только на пятнадцать минут.
— …и вот он эту машину, значит, продавать собрался, а я ему говорю — Гена, ты сначала кредит закрой. А как мы на мой юбилей в ресторане погуляли! Официант такой хам попался, я чуть со стыда не сгорела, а потом мама моя сказала — Лариска, зачем вы вообще туда поперлись…
— Лариса, извините, я пока не очень понимаю, где брать данные по акту сверки с поставщиком, — вклинилась Вероника, поднимая глаза от монитора и придавая лицу выражение сосредоточенной озабоченности.
— А, это у Егора Палыча в соседнем кабинете, но он сейчас на больничном, геморрой у него обострился, представляешь, мужику сорок пять, а уже геморрой, я ему говорю — ты бы свечи купил, а он мне — откуда ты все знаешь, а я ему…
Вероника почувствовала, как где-то в районе затылка начинает пульсировать. Она ничего не имела против детей, геморроя и Егора Палыча, но вся эта информация врывалась в ее сознание, как строительный мусор в чистую воду, и мутила ту самую прозрачность, за которой она сюда пришла. Ей нужны были цифры, алгоритмы, регламенты. То, с чем она умела работать блестяще. А вместо этого на нее выливали ушат чужой жизни.
— У меня у самой после родов геморрой вылез, да такой, что сидеть не могла, — продолжала Лариса, понизив голос до якобы доверительного шепота, который был слышен в другом конце кабинета. — Я потом гинекологу своему говорю — Марьванна, что ж делать-то, а она мне — Лариса, вы женщина взрослая, должны понимать, что с возрастом оно только хуже становится…
— А по форме КС-2 у вас как сверка идет? — громко спросила Вероника, и на этот раз в ее голосе прорезалась едва уловимая недовольная нота. — Вот здесь в прошлом месяце расхождение на полтора процента, и мне нужно понять алгоритм выявления таких расхождений до того, как они попадают в итоговую отчетность. Прямо сейчас нужно понять, потому что я без этого следующий блок не потяну.
Лариса замерла с открытым ртом, потом засмеялась, погрозила ей пальцем и сказала: «Ох, деловая колбаса, сразу видно, что без мужика живешь, раз тебе так цифры эти важнее людей».
Веронику дернуло, как будто кто-то провел ногтем по стеклу. Но она сдержалась, коротко ответила «дело не в этом» и вернулась к монитору. Лариса, похоже, не заметила ее реакции, потому что тут же переключилась на новую тему. Теперь про соседку, которая залила ей потолок, а у соседки муж бывший мент, представляешь, и он ей так и сказал: «Лара, ты на базаре-то не шуми…»
К концу первого дня Вероника вышла из офиса с твердым ощущением, что она провела восемь часов не в финансовом департаменте, а в очереди в поликлинике, где все друг другу исповедуются. Она пришла домой, сняла пиджак, долго стояла под душем, смывая с себя какой-то липкий налет чужого быта, и дала себе слово: завтра она выстроит границы четче.
На следующий день Лариса явилась с коробкой пирожных и с порога заявила: «Вероничка, ты такая бледная, ешь давай, а то смотреть на тебя страшно — одни глаза остались». Вероника поблагодарила, взяла пирожное, чтобы не обижать. Лариса уже разворачивала перед ней новую сагу:
— …а он ей говорит — ты, Ленка, дура набитая, а она ему — сам дурак, а я в этот момент как раз в ванной сидела, воду набирала, слышу через стенку — ор стоит такой, что у меня кошка под диван забилась. Кошку мою Дусей зовут, я тебе про нее не рассказывала? Ей уже тринадцать лет, старая совсем, но мышей до сих пор таскает…
— Лариса, извините, что перебиваю, но я вчера вечером просматривала реестр договоров за третий квартал и нашла там четыре позиции, где не совпадают коды бюджетной классификации. Может, посмотрим вместе, пока у нас время есть? — Вероника развернула монитор так, чтобы Лариса физически не могла не увидеть таблицу.
— Ой, да брось ты, коды эти подождут, тут такое дело было… — Лариса отмахнулась рукой с пирожным, и крошки посыпались на клавиатуру. — В общем, Ленка эта, которая за стенкой, ну я тебе говорила, она с бывшим ментом живет…
— Я не знаю никакую Ленку, — отрезала Вероника уже без улыбки. — Я не знаю ее мужа, не знаю вашу соседку и не знаю, кто кому что сказал через стенку. Мне это неинтересно. Мне интересна работа, ради которой меня наняли и ради которой, как я понимаю, вас ко мне приставили.
В комнате повисла короткая пауза, в течение которой Лариса переваривала услышанное. Потом она набрала воздух в грудь и выдала с обидой, очень громко:
— Ну вот что ты за человек такой, а? Колючка нелюдимая. Я ж к тебе со всей душой, а ты как робот, прости господи, только цифры свои и видишь. Ты мне лучше скажи, а ты замужем вообще? Дети есть? Или как перекати-поле одна по жизни?
— Это не имеет отношения к моим должностным обязанностям, — сухо ответила Вероника. — И я не обязана отчитываться.
— Да никто тебя не заставляет отчитываться! — Лариса всплеснула руками так, что пирожное выпало из пальцев и шлепнулось на пол. — Я ж просто по-человечески интересуюсь! У нас в коллективе так принято! У нас тут все друг про друга знают, и никто нос не воротит!
— А я ворочу, — спокойно сказала Вероника. — Я пришла сюда не семью строить, а отчетность сводить. И если для того, чтобы здесь работать, нужно выкладывать биографию с подробностями личной жизни, то давайте я прямо сейчас пойду к Игнатову и скажу, что мне не подходит формат взаимодействия. Может, он мне другого наставника выделит.
Лариса поменялась в лице. Фамилия начальника отдела, брошенная так буднично и жестко, сработала как холодный душ.
— Да ты чего, Вероник, ты чего Игнатовым-то пугаешь? — затараторила она уже совсем другим тоном. — Мы ж с тобой нормально общаемся, зачем крайности? Хочешь только про работу, да ради Бога! Просто я привыкла, что люди живые вокруг, а не манекены, и нормально поинтересоваться, как у коллеги дела.
— Как у меня дела — это «как продвигается освоение базы данных», а не «почему я не замужем», — отчеканила Вероника и развернулась к своему компьютеру, давая понять, что разговор окончен.
Оставшиеся дни недели прошли в натянутом режиме. Лариса действительно перестала сыпать историями про родню и кошку Дусю, но вместо этого в ее поведении появилась демонстративная сухость. Она объясняла материал механическим голосом, не глядя в глаза, и при любой возможности добавляла в конце фразы «как скажешь» или «тебе виднее». Вероника понимала, что наставница обижена, но это была та разновидность обиды, которую она предпочитала игнорировать, как фоновый шум, не мешающий работать. Цифры не обижаются. Таблицы не требуют душевных разговоров. Регламенты не лезут в личную жизнь.
В пятницу Лариса не выдержала. Они сидели в пустом кабинете. Остальные сотрудники разошлись на обед, а Вероника осталась доделывать срочную справку для налоговой, потому что Лариса забыла предупредить ее о дедлайне, и справка вскрылась случайно, при проверке входящих писем. Вероника за час с небольшим собрала данные, которые обычно готовят три дня, и молча отправила файл на согласование. Лариса наблюдала за ней из своего угла, поджав губы, и когда та нажала кнопку «отправить», произнесла в пространство:
— Вот ты какая… все сама, да? Ни совета тебе не нужно, ни помощи. Сидишь, как сыч, ни улыбки, ни слова лишнего. Неужели тебе самой не тошно от такой жизни?
— Мне не тошно от моей жизни, — ответила Вероника, не оборачиваясь. — Мне тошно от того, что вы лезете в нее без приглашения.
— Да какое лезу! Я ж просто поговорить хотела! — взвилась Лариса. — Ты думаешь, мне так интересно, сколько ты там зарабатывала на прошлом месте или кто тебя бросил? Мне без разницы вообще, но я вижу — человек новенький, стесняется, может, одиноко ей, а я могу подбодрить, поддержать…
— Поддержать, значит помочь разобраться с отчетностью, которую я не знаю, — перебила ее Вероника, разворачиваясь на стуле. — Поддержать — это вовремя сказать, что дедлайн по налоговой справке был вчера, а не сегодня, чтобы я не сидела в обеденный перерыв и не правила чужие косяки. А расспросы про личную жизнь — это не поддержка. Это вторжение. Вы этого не понимаете?
Лариса побагровела. Было видно, как под кожей шеи у нее запульсировала жилка. Она встала, оперлась ладонями о стол и почти закричала:
— Я тебя, значит, учу, время свое трачу! Да ты хоть понимаешь, с кем разговариваешь? Я тут десять лет работаю! А ты пришла, нос задрала и давай тут свои порядки гнуть — не подходи, не спрашивай, не дыши в мою сторону!
— Я не гну порядки, — голос Вероники звучал ровно. — Я просто хочу, чтобы работа оставалась работой. А то, что вы тут десять лет, не дает вам права требовать от меня исповеди. Я вам не подружка, не психолог и не исповедник. Я ваш коллега. Давайте ограничимся этим.
— Да пошла ты! — выплюнула Лариса, схватила свою кружку и вылетела из кабинета.
Вероника продолжила работать. В ушах еще стоял звон от крика, но руки не дрожали. Она слишком долго шла к этому месту, слишком многое оставила позади, чтобы сейчас позволить чужой невоспитанности сломать ее сосредоточенность.
Из коридора доносились голоса. Лариса, судя по всему, уже жаловалась кому-то на новенькую мымру, которая совсем людей не уважает. Веронике было плевать. Она смотрела в монитор и думала только о том, что в следующем квартале нужно будет пересмотреть методику расчета резервов, потому что та, которую использовали до нее, давала погрешность в полтора процента, а это, при объемах «Северного транзита», выливалось в сотни тысяч неучтенных рублей.
В понедельник Вероника пришла в офис раньше обычного. В кабинете еще никого не было, горел только дежурный свет, гудел сервер в соседней комнате, и на ее столе лежала записка, придавленная кружкой Ларисы. Записка гласила: «Вероника, ты извини меня за крик. Я погорячилась. Давай попробуем работать нормально. Л.». Вероника прочитала, сложила записку пополам и убрала в ящик стола. Не в мусор, а в ящик. Это был не шаг к примирению, а скорее констатация факта: документ получен, информация принята к сведению.
Когда Лариса вошла в кабинет, Вероника уже сидела за компьютером и разбирала сводную таблицу остатков. Лариса поздоровалась сдержанно, села на свое место и какое-то время молчала. Потом не выдержала:
— Вероник, а можно вопрос… просто вопрос, без подтекста?
— Задавайте.
— Ты вообще когда-нибудь отдыхаешь? Ну вот просто так, без цели, без плана? Сидишь с кем-то, разговариваешь ни о чем?
Вероника оторвалась от экрана и посмотрела на Ларису спокойным взглядом, в котором не было ни злости, ни симпатии, только трезвая оценка.
— Я отдыхаю, когда остаюсь одна, — сказала она. — Мне не нужны для этого другие люди. Понимаете? Мне хорошо одной. Я не больна, не травмирована, не замерзшая ледышка, которую нужно отогревать. Я просто так устроена. А ваша задача научить меня работать с базой, чтобы через месяц, когда у нас будет совместный проект, мы не провалили сроки. Все остальное за пределами договоренностей.
Лариса выслушала, поджав губы, потом вдруг хмыкнула, качнула головой и сказала:
— Ну знаешь… может, ты и права. Может, я правда лезу. Просто я, когда вижу человека, который ни с кем не общается, у меня внутри аж чешется. Надо срочно как-то разговорить, растормошить. А может, не надо. Может, тебе и правда нормально.
— Мне нормально, — подтвердила Вероника и впервые за все время позволила себе что-то похожее на полуулыбку — быструю, как взмах ресниц, и тут же погасшую. — Спасибо, что услышали.
— Да ладно уж… — Лариса махнула рукой. — Работаем?
— Работаем.
И они заработали. На этот раз по-настоящему. Лариса больше не уходила в лирические отступления, Вероника перестала подчеркнуто игнорировать любые неформальные реплики, и постепенно между ними установился тот самый рабочий ритм, который Вероника искала с первого дня: четкий, деловой, лишенный исповедальности, но не лишенный вежливости. Лариса пару раз пыталась соскользнуть в привычное «а вот у меня кума…», но сама себя одергивала: «Ой, извини»
Через три недели они сдали первый совместный отчет, и Игнатов на планерке отметил, что у новенькой «железная хватка и звериное чутье на ошибки». Лариса сидела рядом и гордо улыбалась, как будто это она воспитала такого специалиста. Вероника не возражала, ей было все равно, кто и как улыбается, пока цифры сходятся. Она нашла в этой компании то, за чем пришла: работу, которая не требовала от нее быть удобной, мягкой, душевной. Работу, где можно было оставаться собой, даже если это кому-то казалось холодным и нелюдимым.
Однажды вечером, собираясь домой, Лариса задержалась у выхода и бросила через плечо:
— Вероник, а может, все-таки в пятницу по пиву после смены? Без душевных разговоров, чисто отметить, что проект закрыли.
Вероника на секунду задумалась, прикинула, есть ли в этом предложении скрытая угроза ее границам, и решила, что нет.
— По пиву можно, — сказала она, выключая монитор. — Но без вопросов про личную жизнь.
— Без вопросов! — Лариса подняла руку в шутливом жесте клятвы. — Только про отчетность и налоги!
— Тогда договорились.
Они вышли на улицу вместе, и Лариса, увлекшись, начала было рассказывать про своего Гену, который опять чудил с машиной, но осеклась на полуслове, перехватила взгляд Вероники и засмеялась.
— Все-все, молчу! Просто привычка, ты ж понимаешь…
— Понимаю, — ответила Вероника и подумала, что, возможно, когда-нибудь, через год или два, она даже расскажет Ларисе что-то настоящее. Но не сейчас. И не потому, что та плохая или назойливая. А потому что любое настоящее требует времени и права решать самой, когда его доставать на свет.
