Триста рублей я отдала за пластиковую банку фермерского куриного бульона, семьдесят – за упаковку горчичников. Рядом на пассажирском сиденье громоздился белый пакет с логотипом аптеки, из которого торчал картонный угол коробки с небулайзером, а под ним валялся нераспечатанный набор конструктора – навороченный полицейский участок, который я зачем-то купила по привычке час назад.
Еще утром моя жизнь катилась по накатанной: я пила двойной эспрессо, пахла нишевыми французскими духами, застегивала шелковую блузку и собирала кожаную папку к совету директоров.
Мой график расписан по минутам, вещи в гардеробной висят строго по оттенкам, а на прикроватной тумбочке нет ничего, кроме увлажнителя воздуха и телефона на беспроводной зарядке.
Никаких липких пятен от яблочного сока на столешнице, никаких крошек от печенья на диване.
А сейчас у меня мелко подрагивали пальцы. Я судорожно пыталась вспомнить, как вообще использовать эти горчичники. Окунать в кипяток? Или просто в теплую воду? На картонке мелким шрифтом что-то писали про время прикладывания, но я не разобрала. За окном гудел проспект, кто-то раздраженно сигналил, фары встречных машин резали глаза, а в ушах звучал голос Пашки.
С Анькой мы когда-то делили одну сковородку подгоревшей картошки в общежитии на Бауманской. Она тогда носила свитера крупной вязки, которые постоянно сползали с одного плеча, и красила ногти черным лаком, который облезал на второй день.
Мы курили на узком, продуваемом всеми ветрами балконе, стряхивая пепел в банку из-под растворимого кофе, и клялись, что никогда не обрастем кастрюлями, пеленками и скучными мужьями в трениках.
Но после тридцати дорожки наши разошлись. Я ушла с головой в ипотеки, кредитные портфели банка, закрытие квартальных планов и бизнес-ланчи. А она встретила Пашу. Он работал в крупном автосервисе, носил форменную куртку с эмблемой автоконцерна и производил впечатление мужчины надежного.
Когда они влезли в долги и купили свою первую двушку в панельке на окраине, мы отмечали новоселье, сидя на перевернутых коробках из-под телевизора, и ели пиццу прямо из коробки.
А пять лет назад Паша позвонил мне в два часа ночи. Хриплым, сорванным голосом пробормотал, что Аня родила, громко высморкался и спросил:
– Слушай, Ир. У нас из родственников только моя тетка в Саратове, да и та еле ходит. Будешь крестной?
Я тогда стояла босиком на теплом полу своей новенькой ванной комнаты, смотрела на свое отражение и искренне радовалась:
– Конечно! Буду самой крутой крестной.
Я тогда не знала, на что соглашаюсь. В моем представлении это означало быть кем-то вроде феи из диснеевского мультика: появляться под звон колокольчиков, дарить подарки размером с самого ребенка и исчезать до того, как карета превратится в тыкву.
Я и была крестной-феей: подарки, кафе и никаких «мой руки», «не бегай» и «не ори, пожалуйста!». Дважды в неделю, по вторникам и четвергам, я глушила мотор у здания детского сада и топала в старшую группу. Тучная воспитательница молча выводила Мотю и протягивала мне его синий рюкзачок с потрескавшейся эмблемой Человека-паука.
– Ириша! – Мотя с разбегу врезался мне в колени.
Его ладошки, всегда перемазанные чем-то липким, оставляли на темной ткани моих брюк едва заметные следы. Я доставала из сумки влажную салфетку, быстро вытирала ему пальцы, щелкала брелоком сигнализации, и мы ехали в семейное кафе на углу проспекта.
Там Мотя забирался с ногами на дермантиновый диван, крошил обжаренную корочку картошки фри на стол, обильно макал все это в лужицу кетчупа и взахлеб рассказывал, как Вовка из группы отобрал у него трактор.
Я не одергивала его, не просила вытереть рот и вообще не делала никаких замечаний. Вместо этого доставала из фирменного пакета очередную коробку, а Мотя тут же бросал еду и с восторгом принимался распаковывать подарок. А я пила свой американо, потом оплачивала счет картой, даже не глядя на сумму, и мы ехали домой.
***
В прошлый вторник эта отлаженная схема дала сбой. Мы ввалились в Анину прихожую, громко переговариваясь. Моя подруга вышла из кухни, в руках она держала противень с творожной запеканкой.
Мотя сбросил зимние ботинки прямо на середину коврика, не расшнуровывая, и громко заявил:
– Мам, я не буду запеканку. Мы с Иришей ели бургеры с сыром! И вообще, у нее лучше! У нее весело, а ты заставляешь руки мыть с мылом! Я с ней жить хочу!
Анька остолбенела, а мне вдруг стало неудобно. С одной стороны, что с ребенка взять? Болтает то, что думает. А с другой… Подруга ничего не сказала, только поджала губы, развернулась и ушла на кухню, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Из ванной вышел Паша. Он был в мокрой футболке, вытирал шею махровым полотенцем. Павел посмотрел на закрытую дверь кухни, потом на брошенные ботинки сына, потом на меня.
– Ира, выйдем на лестницу, – неожиданно сказал он.
«Не приходи, пока не поймешь разницу» – что сказал мне отец Моти
Я пожала плечами:
– Давай выйдем, раз нужно.
На лестнице Паша достал из кармана треников мятую пачку «Винстона», долго щелкал кремнием зажигалки. И при этом молчал. Я же терпеливо ждала.
– Ты хоть раз смотрела по сторонам, когда приходишь? – он выпустил струю дыма в облупленный потолок. – Ты привозишь ему роботов, кормишь бургерами, а потом уезжаешь к себе, в свою квартиру. А Аня полночи отстирывает его одежду от пятен кетчупа, лечит ему сорванный желудок и слушает истерики, потому что после твоих аттракционов он не может уснуть.
Ты забираешь вершки, самое сладкое. Мотя ждет тебя как Деда Мороза, ты для него – фея из сказки. А мы с Аней – это манка с комочками, сироп от кашля и градусник под мышкой. Ты наш родительский авторитет рушишь. Ты это понимаешь?
Честно признаться, слова Паши меня за живое задели. Я рушу родительский авторитет? Да с какой радости-то? Я открыла было рот, чтобы сказать, что я покупаю им путевки, что я трачу свои премии на этого ребенка, я его люблю искренне, но почему-то промолчала.
Паша бросил окурок в жестяную банку из-под горошка, стоящую на подоконнике, и дернул ручку двери:
– Не приходи, пока не поймешь разницу между аниматором и крестной.
И ушел.
Три дня я не заводила машину по вечерам, три вечера подряд я возвращалась в свою квартиру, включала фоном новости, наливала бокал белого сухого и смотрела бездумно в окно.
А потом решила: значит, так тому и быть. Не устраиваю я их как крестная? И не надо!
На четвертый день, прямо во время совещания, экран телефона на столе мигнул. Пришло ообщение от Паши.
«У Моти стеноз гортани. Скорая уехала час назад, сделали укол. Анька свалилась с температурой 39. Я на смене до утра, уйти не могу. Трубки не берут».
Я смахнула сообщение, посмотрела на графики рентабельности на экране проектора. Потом встала, задвинула кресло, сгребла телефон со стола и вышла из переговорной, даже не извинившись перед начальником отдела продаж, который как раз распинался про показатели эффективности.
И вот я сижу на парковке, в пакете у меня горчичники и бульон в судочке. Я засунула чек в карман пальто, завела мотор и вдавила педаль газа в пол.
Ночь, которая показала разницу между аниматором и крестной
В Анькиной квартире было темно и душно. В прихожей валялись растоптанные тапки, из детской доносился тяжелый, свистящий хрип – это Мотя дышал.
Я прошла на кухню. Аня сидела на табуретке, уронив голову на скрещенные руки. Услышав шаги, она подняла голову и я даже испугалась: выглядела подруга очень плохо. Ее глаза ввалились, на щеке отпечатался красный след от рукава халата, на лбу выступила испарина.
– Ложись, – я поставила пакет на стол. – В спальню. Живо.
Она попыталась что-то сказать, губы зашевелились, но я просто взяла ее под локоть и довела до кровати. Уложила и натянула на нее колючий плед. Аня мгновенно задремала.
В детской работал увлажнитель, было прохладно. Мотя лежал на спине, раскинув руки. Лицо крестника пылало, губы потрескались. На тумбочке – гора скомканных бумажных салфеток и липкий от пролитого сиропа шприц-дозатор от жаропонижающего.
Как только я подошла к кровати, он открыл мутные, красные глаза. Увидел меня, но не вскочил, не стал спрашивать про подарки. Просто потянул ко мне руки и хрипло, едва слышно выдавил:
– Пить…
Я скинула свое кашемировое пальто прямо на спинку стула, закатала рукава шелковой блузки. Пошла, вымыла руки в ванной и принялась за дело.
Следующие пять часов пролетели как один миг. Я наливала в резервуар небулайзера физраствор, ломая ногти о тугие пластиковые ампулы, заставляла Мотю дышать через маску, удерживая его горячую голову на своем плече, пока аппарат тарахтел, как трактор.
Я отмеряла липкий клубничный сироп жаропонижающего и каждый раз пачкала им дорогие брюки. На кухне я отмыла засохшую гречку от тарелок, налила в алюминиевую кастрюлю воду, бросила туда горсть сушеных яблок и включила газ.
К двум часам ночи температура у Моти поползла вниз.
Свист в груди сменился влажным кашлем, ребенку стало значительно легче. Он уснул, подтянув колени к животу, я накрыла его легкой простыней, собрала в мусорный пакет все использованные салфетки и пошла на кухню.
Там я первым делом присела. Спина ныла, между лопатками, шелковая блузка прилипла к телу, а на колене темнело пятно от сиропа. Я сидела и смотрела, как закипает вода в кастрюле с бульоном, купленным в кулинарии.
Сзади скрипнула половица.
Я обернулась – в дверном проеме стояла Аня. На ней были надеты безразмерные спортивные штаны Паши. Подруга смотрела на чистую раковину, на кастрюлю на плите, на пустые блистеры от таблеток, аккуратно сложенные на столе.
Она подошла ближе, шаркая тапками по линолеуму.
– Спит?
Я кивнула.
– Дышит ровно. Температура тридцать семь и две. Компот остывает, бульон согрела. В аптечке ампулы для ингаляций, я время процедур на стикере расписала, на холодильнике, – я кивнула на желтый квадрат бумаги, прилепленный магнитом.
Аня опустилась на соседнюю табуретку, провела ладонью по чистой столешнице. А потом вдруг уронила лицо в ладони и тихо заплакала. Я пододвинулась поближе, обняла ее за плечи. Моя рука гладила ее по спутанным, жестким волосам.
– Все, Ань. Все нормально. Я тут.
Я вышла из их подъезда в шесть утра. На крыльце я столкнулась с Пашей. Он возвращался со смены, в руках сжимал пакет с какими-то лекарствами. Он остановился, окинул взглядом мои помятые брюки, задержался на пятне на блузке, которое виднелось под распахнутым пальто, заметил растрепанные волосы.
Он не сказал ни слова.
Просто переложил пакет в левую руку, а правой крепко, до хруста в пальцах, сжал мое предплечье. В этом молчаливом жесте благодарности было больше, чем в словах.
Я села в машину и сразу посмотрела на пассажирское сиденье. Там, где обычно громоздились пакеты с дорогими игрушками, лежал пустой прозрачный пакет.
Коробку с нераспечатанным конструктором я оставила стоять у мусоропровода на их этаже – потом куплю Моте новый. В эту ночь я поняла разницу между крестной матерью и аниматором. Паша, наверное, был прав. Крестная в первую очередь за ребенка несет ответственность. И я теперь знаю, что это значит.
