Дом стоял на месте. Августа Тимофеевна увидела его издалека и почему-то испугалась.
Полвека она была уверена, что дома давно нет. Что его снесли, когда перестраивали эту часть города, или что он осел, врос в землю по самые окна и сгинул под каким-нибудь складом. С этой мыслью ей было проще жить.
А он стоял, все такой же деревянный, с крыльцом на три ступени. Только крыша теперь была из зеленого железа, а раньше серела дранкой.
Августа Тимофеевна остановилась у калитки и не знала, что ей делать дальше.
Ей было шестьдесят восемь, и до Калязина она добиралась из Бежецка полдня. Сделала пересадку, переночевала у знакомой. Все это время она уговаривала себя, что едет просто посмотреть на реку. Колокольня среди Волги, куда возят туристов, – вот и весь предлог. Так было легче.
Колокольня тоже была на месте. Но приехала она ведь не к колокольне…
Мужа своего Августа Тимофеевна потеряла в феврале. Прожили они вместе сорок один год, и все это время она собиралась однажды свозить его сюда, показать реку и старый дом. А если уцелела, то и грушу в углу сада. Собиралась, но все откладывала.
Сначала мешали заботы о детях и об огороде, затем начала подводить ее собственная поясница. Да и у него то и дело прихватывало сердце. А потом стало поздно…
Когда Сергей ушел, женщина вдруг поняла совсем простую вещь. Ждать ей больше нечего и некому. Если она не съездит сейчас, то не доберется до того дома никогда. И она стала копить на дорогу.
И вот доехала. И стоит. И не может заставить себя сделать три шага до крыльца. А что она скажет? «Здравствуйте, я тут родилась? Пустите поглядеть?»
Кто ж ее в дом-то пустит? Прогонят – и правильно сделают. Вот, сейчас выйдет хозяин и спросит, чего ей тут надо. И придется мямлить оправдания да пятиться прочь. И весь смысл поездки, все ее накопленные деньги обернутся вот этим вот стыдом.
Августа Тимофеевна переступила с ноги на ногу. Ладонь на штакетине вспотела. Она уже почти решила, что просто постоит, поглядит издали и пойдет себе обратно к пристани к автобусу.
И тут дверь дома открылась.
На крыльцо вышла женщина с рыжими кудрями до плеч. На ней были джинсы и мужская рубаха с закатанными рукавами. В руках она держала мокрую тряпку, видимо, мыла полы.
Женщина повернула голову, увидела Августу Тимофеевну и не насторожилась, а вдруг как-то по-доброму склонила голову набок.
– Вам кого? – окликнула она.
Августа Тимофеевна открыла рот и… ни слова не произнесла. Все заготовки, с которыми она сюда ехала, куда-то делись. Горло вдруг сжало, и она испугалась, что сейчас просто расплачется.
– Я… – выдавила она наконец. – Вы простите меня, ради бога. Я мимо шла. Я тут… Я в этом доме жила. Давно. Росла я тут…
Женщина опустила тряпку в ведро, которое стояло на крыльце.
– В этом доме? – переспросила она и оглянулась на дом. – В нашем?
– В вашем, – торопливо закивала Августа Тимофеевна. – Он теперь ваш, конечно, ваш, я ничего… Я только глянуть хотела. Вы не подумайте… Меня Августа Тимофеевна зовут. Я здесь до восемнадцати лет прожила, а потом уехала учиться, ну и… закрутилось. Столько лет туточки не была, и вот…
Она и сама слышала, как жалко и весьма странно это звучит.
– Сейчас меня примут за ненормальную, – подумала она. – Или вообще полицию вызовут.
Но произошло другое.
– Батюшки-светы… – заулыбалась вдруг женщина. – Это так трогательно… Да что ж вы у калитки-то стоите? Заходите, заходите. Меня Маргаритой звать.
– Саша! – крикнула она в глубь двора. – Саш, иди сюда, тут к нам гостья.
Она откинула щеколду и распахнула калитку.
Августа Тимофеевна шагнула во двор и чуть не осела на дорожку. Ноги стали ватными. Двор был знакомый и незнакомый одновременно. Сарай перестроили, вместо старой поленницы стоял теперь аккуратный навес, дорожку выложили плиткой. Но угол сада был прежний. И в углу стояла груша.
Старая, кривая, с наростом на стволе, груша отца стояла на своем месте. И на ней даже висело несколько мелких, еще зеленых плодов.
– Господи, – Августа Тимофеевна прижала ладонь ко рту. – Живая…
– Груша-то? – Маргарита проследила за ее взглядом. – Ну а что же ей сделается? Ой, она нам полдвора затеняет, Сашка ее все спилить грозится. Дичок, толку с нее никакого, груши мелкие, твердые… Ну, на компот разве что.
– Это папа сажал, – тихо проговорила Августа. – В шестьдесят третьем. Мне лет пять было, я ему воду носила из колонки, вон оттуда, с угла. Он копает, а я бегаю с ведерком, расплескиваю больше, чем доношу.
Маргарита с пониманием кивнула.
Из-за сарая появился хозяин, большой, плечистый мужик лет сорока пяти. Увидел Августу Тимофеевну и вопросительно глянул на Маргариту.
– Саш, представляешь, – затараторила Маргарита, – Августа Тимофеевна в нашем доме выросла. Приехала вот проведать, посмотреть, как да чего.
Александр подошел ближе, поздоровался с Августой Тимофеевной.
– Ну надо же, – протянул он. – А мы все гадали, кто до нас тут был. Дом-то крепкий, из хорошего леса рублен. А погреб какой! – он закатил глаза. – Когда жара стоит, мы с Марго туда спускаемся и отдыхаем. И никакого кондиционера не надо!
Он кивнул самому себе и задумчиво протянул:
– Н-да-а-а…Таких теперь не строят.
– Дед строил, отцов отец, – живо отозвалась Августа Тимофеевна, – нигде не учился этому. Смотрел, как соседи делают, и сам так же делал.
– Н-да… Молодец ваш дедушка, – уважительно покивал Александр. – Да вы проходите в дом, проходите!
– Ой, да как же… – заволновалась вдруг Августа Тимофеевна. – Неудобно!
– Да ну, чего неудобно-то? – улыбнулся Александр.
– Вы же не для того сюда ехали, чтобы просто на дом снаружи посмотреть, правильно? – подхватила Маргарита.
– Да я… – растерянно заморгала Августа Тимофеевна.
– Идемте, идемте!
Ну и как тут отказаться, когда так радушно приглашают в гости?
Августа Тимофеевна переступила высокий порог, о который она в детстве вечно спотыкалась, и сердце ее тихонько екнуло. Ну вот… Приехала…
Они прошли в горницу.
Комната изменилась, на стенах появились светлые обои и детские рисунки, а у стены встал угловой диван. Но окна были на своих местах, и свет падал по-прежнему наискось, полосой на пол.
– Здесь у нас зал, – показала Маргарита. – А это Ксюшкин творческий уголок, дочка рисовать любит.
– Тут стоял сундук, – Августа Тимофеевна кивнула на творческий уголок, – большой, окованный. Приданое там лежало. Я на нем спала, когда бабушка гостить приезжала.
Она улыбнулась, прикрыла глаза и продолжила:
– Лежишь, а крышка твердая, подстелешь одеяло и лежишь, в потолок смотришь. А бабушка туточки, рядышком спала. И все сказки рассказывала. То про ведьму, которая хоть в зверя, хоть в птицу, хоть в колесо превратиться могла. То про знакомую какую-то, которой ишакалы ногу отгрызли…
– Кто? – удивилась Маргарита.
– Ишакалы, – пожала плечами Августа Тимофеевна и улыбнулась.
Из соседней комнаты выглянула девочка лет семи, рыжая, с двумя тощими косичками.
– Здрасьте… – смущенно поздоровалась она.
– Здравствуй, – отозвалась Августа Тимофеевна.
– Ксюнь, это бабушка Августа, – объяснила Маргарита. – Она в нашем доме жила, когда была маленькая, как ты.
Девочка глянула на гостью.
– В моей комнате?
– Наверное, солнышко, – улыбнулась Августа Тимофеевна. – А твоя комната которая?
– Та, которая на сад окошком смотрит, – важно проговорила Ксюша и стрельнула взглядом на мать.
У Августы Тимофеевны задрожал подбородок.
– На сад? Да, это моя была… Я оттуда грушу видела каждое утро.
На кухне Августа Тимофеевна наконец расплакалась.
Комната почти не изменилась. То есть там стояла новая плита, электрическая, мойка под новыми шкафчиками поблескивала нержавейкой. Но стены остались прежними. И потолок прежний, весь беленый. И окошко над лавкой, где мама когда-то держала рассаду в стаканчиках, глядело в сад. И главное, был дверной косяк.
Он находился между кухней и сенями, толстый, крашенный уже поверх старой краски много раз.
Августа Тимофеевна подошла к нему и провела пальцами по дереву на высоте своего плеча.
– Тут были зарубки, – тихо произнесла она. – Папа ножом делал. Каждый год на день рождения ставил меня спиной, книжку на голову клал и чиркал. И дату рядом. Гутя, шесть лет. Гутя, семь. Гутя – это меня дома так звали.
Маргарита тоже подошла. Присела, стала водить пальцем по краске.
– А вот, чувствуется что-то, – заметила она.
Александр достал перочинный нож и осторожно счистил краску в этом месте. Августа Тимофеевна хотела сказать, что не надо, что незачем портить, но не смогла выговорить ни слова.
Показалась зарубка. А рядом с ней можно было разглядеть буковки, выведенные отцовым ножом. «Гутя. 4 г.»
Они втроем разглядывали эту черточку и надпись так, словно это был клад. Ксюша тоже протиснулась, встала рядом.
– Это когда вам было четыре годика? – поинтересовалась она у Августы Тимофеевны.
– Да, Ксюш.
– А я вот такая, – девочка привстала, приложила ладонь к макушке и стукнула по косяку чуть выше. – Смотрите, насколько я больше.
И все засмеялись. И Августа Тимофеевна тоже, сквозь слезы. И сразу ей стало как-то легче.
Потом чай сели пить. Маргарита выставила на стол крыжовенное варенье с печеньем, налила Августе Тимофеевне чай в большую кружку с ромашками.
– Вы ешьте, ешьте, – приговаривала она. – С дороги-то…
А Августа Тимофеевна рассказывала, как зимой отец заклеивал окна на кухне газетными полосами и клал между рам вату. А на вату – стеклянные шарики от бус. Для красоты. И эти шарики блестели на солнце всю долгую зиму.
Как мать пекла на старой плите пироги с луком и яйцом. Вспомнила и весеннее наводнение, когда вода подходила к самому огороду и по улице плавали на лодках. И было это не страшно, а весело, потому что можно было не идти в школу.
Александр слушал и качал головой.
– А мы-то, – он развел руками. – Купили его и не знали ни-че-гошеньки о нем… А он с такой историей, оказывается.
Августа Тимофеевна отставила кружку.
– Теперь все ваше. И память тоже пусть ваша будет. Я ведь чего боялась ехать? Думала, приеду, а меня прогонят. Полжизни боялась…
Маргарита накрыла ее руку своей.
– Да кто ж вас погонит, – улыбнулась она. – Это ж ваш дом. Он вас и позвал, наверное.
Августа Тимофеевна посмотрела на эту женщину, у которой глаза были на мокром месте не меньше, чем у нее самой. И подумала, что зря прожила пятьдесят лет в уверенности, будто добрые люди перевелись. Не перевелись. Вот сидят напротив, поят ее чаем на маминой кухне и слушают.
Уходила Августа Тимофеевна уже под вечер. Проводить ее вышли всей семьей.
Маргарита сунула ей в сумку банку варенья и завернутый в газету кусок пирога.
– На дорогу. И телефон запишите мой. И адресами давайте обменяемся…
– Давайте, – согласилась Августа Тимофеевна.
Александр предложил проводить ее до автобуса, но она отказалась. И пошла потихоньку по дороге, знакомой с детства.
Прошла мимо колокольни. Белая в закатном свете, она стояла, окруженная золотистой рябью. Августа Тимофеевна остановилась, поглядела на нее и вздохнула. И вздох получился хорошим, легким.
Письма пошли уже через неделю. Первое написала Ксюша. Нарисовала грушу, под ней бабушку и подписала: «Баба Августа, груша жива, передает вам привет. Целую, Ксюша».
Августа ответила в тот же день и вложила в конверт засушенный лист клена из бежецкого двора.
Потом стала писать и Маргарита – об огороде, о том, как перезимовала груша, которую они передумали спиливать. Августа Тимофеевна всегда отвечала.
А весной она поехала снова. Чтобы посмотреть, как цветет груша
