На семнадцатый этаж я поднимаюсь за одиннадцать минут. Это без лифта, после смены, в рабочих ботинках. Лифты в нашем корпусе стоят с августа: застройщик и управляющая компания никак не решат, чей это гарантийный случай, и весь дом ходит пешком. Молодые бегом, пенсионеры с остановками, а я ровно, как на кран: рука на перилах, не останавливаться.
Между десятым и одиннадцатым перила тёплые. Всегда. Даже в шесть утра, когда в подъезде плюс восемь и я иду на смену. Я каждый раз кладу туда ладонь. Почему они тёплые, никто в доме не знает — я спрашивала у соседей и даже у управляющей.
Дверь у Инны открылась раньше, чем я до неё дошла.
— Любаня! Наконец-то!
Инна забрала у меня рукавицы и сунула их куда-то себе за спину — так прячут от гостей то, что не подходит к интерьеру.
— Разувайся. Нет, стой. Ногу давай.
И сама, я ещё слова не сказала, расшнуровала мне ботинок, стянула, потом второй и надела мне на ноги одноразовые гостевые тапочки. Подошва в один слой, считай, босиком.
— Пол тёплый, — сказала Инна. — Чувствуешь?
Я чувствовала. Этот пол стоил девяносто две тысячи, и платила за него я. Но об этом потом.
Инна взяла меня за плечи — пальцы у неё холодные, у неё с детства вечно мёрзнут руки и ноги, — провела через прихожую в зал и посадила в углу у кухни на табуретку. Табуретку забыли отделочники: вся в засохшей шпаклёвке, шершавая, цепляет кожу. Гости сидели на новых стульях.
— Ты тут посиди, Люб, ты ж не гость, — сказала Инна, поправила мне воротник, заправила что-то внутрь, прошлась холодными пальцами по шее. — Знакомьтесь! Это Люба, моя старшая. Наш технадзор!
Гости сказали «здрасьте». Я сказала:
— Извините. Я прямо с крана.
Это были мои первые слова за вечер. До этого меня успели разуть, обуть, провести, посадить, поправить и представить.
***
Чтобы вы понимали расклад.
Мне пятьдесят девять. Тридцать один год на башенных кранах, последние двенадцать — в паре со стропальщиком Рашидом: он внизу цепляет, я наверху поднимаю, и за все эти годы мы ни разу ничего не уронили. Рашид говорит про меня новичкам: «Если Андреевна груз не поднимает — значит, криво зацепили. Перецепляйте».
В ту ноябрьскую субботу я отработала смену на третьем корпусе нашего же жилого комплекса — кран стоит в трёхстах метрах от подъезда. С утра в кабине было минус два, а к обеду солнце прогрело её так, что по спине потекло. А второй корпус, где было новоселье, поднимала я сама. Этаж за этажом, семнадцатый в том числе.
Живу я тут же, на четвёртом. Студия двадцать шесть метров, черновая отделка. Брала её в ипотеку ещё на котловане. Дом сдали с опозданием почти на два года, ключи дали только этим летом, так что почти всё время я платила за квартиру, которой ещё не было, и снимала комнату на другом конце города. Получаю восемьдесят восемь четыреста. Сын, Глеб, в Тобольске, работает на нефтехимии, у него близнецы, им по три года. Машины у меня нет и не нужно: до крана пешком, до Инны пешком, только вверх.
Инна — моя сестра по матери. Младше на двенадцать лет, отец у неё другой, и отчество другое — Сергеевна. Инна организует праздники: свадьбы, юбилеи, выпускные «под ключ». Организует красиво, этого не отнять. Квартиру в нашем корпусе она взяла по моему совету: «Люба на этой стройке работает, Люба плохого не посоветует». Плохого я и не посоветовала — дом хороший.
А теперь про деньги.
Первым был приёмщик — специалист, который ходит с тобой по новой квартире и ищет, где застройщик недоделал. Десять тысяч.
— Люб, у меня карта в другом банке, там комиссия. Переведи ему сама, я тебе верну.
Перевела.
Потом балкон. Остеклить, пока скидка, а скидка до пятницы. Шестьдесят четыре тысячи.
— Люб, ну до пятницы же! Оплати, я переведу.
Потом пол. Это уже Стас, Иннин муж.
— Любовь Андреевна, раз в жизни живём! Тёплый пол по всей квартире, чтоб босиком ходить!
— Девяносто две, — сказала Инна, уже с телефоном в руке. — Я переведу.
Потом кухня. Фабрика без аванса в работу не берёт, аванс сто двадцать тысяч. Инна прислала мне ссылку на оплату, я оплатила со своей карты.
— Люб, я тебе всё разом переведу. После новоселья, гости надарят.
Потом переезд. Грузчики за подъём без лифта просили по сто пятьдесят рублей за этаж за каждое место. Инна сказала: «С ума сошли. У нас Люба есть». Шкафы и диван всё-таки поднимали грузчики из магазина, а коробки, сумки, посуду и цветы — я. Две субботы, семнадцать этажей, сколько ходок — не считала. Ладони потом неделю горели.
Один раз я всё-таки спросила. В начале октября, на лестнице, у тёплых перил.
— Инн, а как там с переводом?
— Люб, ну ты чего? — Инна даже остановилась. — Как чужая, честное слово. Потом. Раз в жизни живём.
Считать я не люблю. Но тут посчиталось само: двести восемьдесят шесть тысяч. Больше трёх моих зарплат.
А гостям всё это рассказывалось так:
— Балкон нам Люба помогла сделать, она ж у нас технарь! И пол — тоже Люба, она знает, какие фирмы нормальные.
«Помогла». Гости одобряли: вот это сестра, вот это руки.
***
Тосты шли по кругу. Первым поднялся Гоша, друг Стаса, — он у них на всех праздниках за тамаду:
— За новоселье! И чтоб лифт скорее запустили!
— А нам зачем лифт? — сказал Стас. — У нас Любовь Андреевна есть!
Засмеялись все. Шевцовы — это Иннины клиенты, у них дочь в мае выходит замуж, Инна ведёт свадьбу. Соседи. Ника, Иннина дочка, ей пятнадцать. А Инна добавила, чтоб наверняка:
— Люба у нас грузоподъёмная! Она ж краном работает!
И засмеялись во второй раз.
И ведь никто ничего плохого в виду не имел. Просто человек двадцать за одну секунду согласились между собой: а что, так и есть. Лифт не работает, зато работает Люба. Нормально. Даже смешно.
— Извините, — сказала я. Сама не знаю, за что.
Под ступнями подрагивало. На соседнем участке вечерняя смена забивала сваи под новый корпус, и дрожь шла через землю, через фундамент, через все семнадцать этажей прямо в пятки. Эту дрожь я узнаю из тысячи.
«Грузоподъёмная» — это было новое. А старое вспомнилось сразу.
Восемьдесят седьмой год. Мне двадцать, Инне восемь. Мать собирается на юбилей к своей сестре, и Инне вдруг срочно понадобилось что-то с антресолей. Что — уже никто не помнит. Встать было не на что.
— Люба, встань ей табуреткой, — сказала мать.
Я встала на четвереньки в коридоре, и Инна полезла мне на спину. Ступни у неё и тогда были ледяные, и я до сих пор помню, как они давили мне между лопатками через тонкую кофту.
— Мам! — сказала Инна сверху. — А Люба у нас табуретка!
— Табуретка, — согласилась мать. — Доставай быстрей, опаздываем.
Вот и всё воспоминание. Одно слово. Почти сорок лет оно стоит у меня поперёк горла: ни проглотить, ни выплюнуть.
Я вдруг заметила, что держусь за край табуретки обеими руками и шпаклёвка царапает ладони.
***
Потом Инна вышла на середину зала. Зал у неё сорок два метра вместе с кухней, она называет его «пространство». Встала с телефоном в руке, как на свадьбах, когда объявляет первый танец.
— Друзья! Ещё один тост! За мою сестру! Люба на прошлой неделе закрыла ипотеку! Шесть лет платила — и всё, свободная женщина!
— О-о-о! — сказал Стас. — Раз в жизни живём!
— И теперь, — Инна выдержала паузу, — у Любы освободилось двадцать восемь тысяч в месяц! А у нас как раз сегодня сюрприз — кухню привезли! Люб, мы доплату в рассрочку на тебя оформим, у тебя зарплата белая, тебя за пять минут одобрят. А мы тебе каждый месяц, железно. Я переведу!
— Вот это сестра у тебя, Инночка, — сказала Шевцова. — Золото, а не сестра.
Надо было сказать «нет». Одно слово. Я даже рот открыла.
— Инн, извини, я…
И тут в прихожую вошёл бригадир.
***
Дверь у Инны весь вечер стояла приоткрытой, и бригадир вошёл без звонка. После семнадцати этажей он был мокрый насквозь, в руке держал папку с договором.
— Кухню привезли. Пятнадцать мест, семнадцатый этаж, без лифта. Ребята внизу ждут. Кто заказчик?
— Вот, — Инна показала на меня. — Любовь Андреевна. Она подпишет, и рассрочку сразу на неё.
Бригадир сунул мне договор — листы были влажные и тёплые от его пальцев, — потом передумал, забрал обратно и полистал.
— Заказчик по договору — Лаптева Инна Сергеевна. — Он перевернул лист. — Аванс сто двадцать тысяч оплачен по ссылке с карты Мезенцевой Любови Андреевны. Это вы?
— Я, — сказала я.
— Значит, вы плательщик. А подписывает и решает заказчик. — Он повернулся к Инне. — Остаток по договору — сто восемьдесят шесть тысяч, оплата до разгрузки. Подъём без лифта — тридцать восемь тысяч двести пятьдесят, по сто пятьдесят рублей за этаж за каждое место, это в приложении к договору. Рассрочку мы здесь не оформляем. Это в салоне, через банк, и заёмщиком может быть только покупатель по договору, лично, с паспортом. Хотите на другого человека — переоформляйте договор в салоне. Сегодня уже не успеете, они до шести.
Двадцать человек за одну минуту узнали всё. Что кухня не оплачена. Что аванс вносила Люба. Что «Люба помогла с балконом» — это, может быть, и не руками. И что за подъём по лестнице, по которой они сами сегодня шли пешком, Инне надо заплатить ещё тридцать восемь тысяч.
Гоша поставил рюмку. Шевцова спросила, ни к кому особенно не обращаясь:
— Так это что, Любовь Андреевна вам всё оплачивает?
— Люба помогает! — сказала Инна.
— Помогает, — согласился бригадир, не отрываясь от договора. — На сто двадцать тысяч помогла. Мне нужно решение заказчика.
И тогда Инна сказала — не мне на ухо, а на весь зал, при Шевцовых, при Гоше, при бригадире, при Нике:
— Люба, не позорь меня. Подпиши, и всё. Ты у нас для этого и есть. Правда же? Табуреточка наша!
Кто-то по привычке начал смеяться и замолчал.
Слово встало поперёк горла — то самое, из восемьдесят седьмого. Шпаклёвка впилась в ладони. В пятки шла дрожь от свай. И вдруг стало горячо в шее — там, где Инна весь вечер поправляла мне воротник холодными пальцами.
Я встала с табуретки.
Все ждали, что я сейчас всё выскажу: про двести восемьдесят шесть тысяч, про антресоли, про «я переведу». Я это чувствовала спиной.
Я не стала.
— Извините, — сказала я бригадиру. — Я не заказчик.
— Понял, — ответил бригадир.
Ему было всё равно, и за это я была ему благодарна.
— Решайте, — сказал он Инне. — Ребята у меня до девяти, дальше простой, он тоже платный.
Я вышла в прихожую, сняла гостевые тапочки, нашла свои ботинки. Внутри они были холодные, как с улицы, и ступни в них сразу перестали гореть. Рукавицы лежали в углу, куда их сунула Инна. Я их надела.
У двери с самой среды стояли два мешка строительного мусора — я сама их набила, когда отмывала квартиру к новоселью. Я взяла оба.
— Мам, — сказала за спиной Ника. — Тётя Люба мусор понесла.
Дверь я прикрыла аккуратно, как в чужом доме.
***
Спускаться на семнадцать этажей — совсем не то, что подниматься. Ручки мешков врезались в ладони даже сквозь рукавицы. Спина была мокрая, а в подъезде плюс восемь, и холод сразу лип к мокрому.
Между одиннадцатым и десятым я перехватила мешки в одну руку, а другую положила на перила. Тёплые.
На десятом навстречу поднимался сосед с двенадцатого. Мы с ним только здороваемся, я даже имени его не помню. Он прижался к стене, чтобы меня пропустить, и я сказала ему:
— Ты мне двести восемьдесят шесть тысяч должна.
Сосед остановился.
— Я?
— Извините, — сказала я. — Это не вам.
— А, — сказал он. — Ну, бывает. Вам помочь, Любовь Андреевна? Вы ж у нас в подъезде самая выносливая, я вас жене всегда в пример ставлю.
— Спасибо. Я сама.
Инна догнала меня на девятом. В тех же одноразовых тапочках, что и весь вечер, — а ноги у неё, я знаю, всегда мёрзнут.
— Ты что устроила?!
Я остановилась. Поставила мешки.
— Ты меня опозорила! При Шевцовых! У меня с Шевцовыми свадьба в мае, я на неё полгода положила! Она же теперь всем расскажет, что я кухни на сестриной шее покупаю! Кто ко мне после этого пойдёт? Ты понимаешь, что ты мне бизнес… Ты понимаешь, что теперь про меня скажут? И кухню теперь вниз понесут! Тридцать восемь тысяч за подъём — и за спуск, небось, столько же! Мне гостям что теперь говорить?! Мать всегда говорила, что ты с характером, а я не верила!
— Извини, — сказала я.
— «Извини»! Да я бы тебе всё перевела! Потом! Тебе-то что? У тебя Глеб в Тобольске, у тебя ни ремонта, ни жизни, тебе деньги девать некуда!
Она говорила минуты три. Про Шевцову, про май, про бизнес, про кухню, про тридцать восемь тысяч за лестницу в доме, который, между прочим, поднимала я. Про то, что теперь о ней скажут люди. Я стояла на девятом и ждала, дойдёт ли она до меня. Хоть на секунду, хоть одним словом: «Люб, а ты-то как?»
Не дошла. В этом разговоре были Шевцова, лестница, кухня. Меня в нём не было.
— Ну и иди, — сказала Инна и пошла наверх. Восемь этажей в одноразовых тапочках.
Кухню вниз так и не понесли. Стас в тот же вечер доплатил с кредитки — это мне потом Ника рассказала.
Мешки я отнесла к контейнеру для строительного мусора у торца дома. На улице было минус три, и мокрая спина сразу застыла.
***
Дома у меня черновая отделка: стяжка, штукатурка, диван, холодильник и плитка на две конфорки. Всё остальное я откладывала — после ипотеки, говорила себе, начну.
Я сняла рукавицы, расшнуровала ботинки и встала босиком на стяжку. Она была холодная и шершавая.
Постояла так немного, потом пошла ставить чайник.
