— Ни-и-на! А лапша где?
Нина Павловна пересчитывала ложки в раковине. Семь. В доме жило шесть человек, и она третий раз за утро пыталась понять, откуда взялась седьмая.
— В шкафу над мойкой, Костя. Где всегда.
— Так там нету.
— Значит, ты её ночью съел.
Костик высунулся из-за двери — в трусах, в носках, с телефоном у щеки.
— Я? Я вчера вообще не ел, я работал.
— Ты в час ночи сварил две упаковки и залил майонезом. Вот эта кастрюля стоит с тех пор замоченная. Я её по запаху узнаю.
— А, ну может, — легко согласился он и ушёл, продолжая в трубку: — Да не, это тётя Нина, она нормальная…
Половина девятого, суббота. Кухня восемнадцать квадратов — такую и выбирали, чтобы все помещались. В раковине, кроме ложек: та самая кастрюля, три кружки с присохшими пакетиками, сковородка с недожаренной картошкой. Кто-то начал и бросил.
В дальней комнате на первом этаже, у котельной, где всегда бубнит насос, спал Сергей. Сергей Витальевич, пятьдесят семь лет, мастер в дорожном управлении. Комнату они заняли пять лет назад — временно. Пока ребята не встанут на ноги.
Наверху, в светлой спальне с балконом — из-за этого балкона она, дура, и влюбилась в дом, — жил Артём с Кристиной. Напротив Данила. Через коридор Костик. Ещё две комнаты назывались гостевыми, а на самом деле там лежали вещи Жени, когда он приезжал с сессии, и Славика, когда Славик ссорился с девушкой. Ссорился он часто.
Куртки Жени и Славика занимали в прихожей постоянные крючки. Нинин плащ давно переехал в спальню, на гвоздь за дверью.
— Доброе утро, — на кухню вплыла Кристина в футболке Артёма. — Нина Павловна, а можно я себе кофе? У вас же тот, в зёрнах.
— Можно.
— А то мой закончился.
«Мой» — это было сильно. Кофе покупала Нина Павловна, семьсот пятьдесят рублей пачка, и раньше пачки хватало на две недели, а теперь на пять дней.
— Кристина, вы с Артёмом за свет когда отдадите? Я платила, восемь тысяч вышло.
— Восемь? — Кристина округлила глаза так искренне, что Нине Павловне стало почти стыдно. — Это кто ж столько тратит?
— Ну вот стиральная машина у нас три раза в день. Бойлер. Две мультиварки. Тёма компьютер не выключает.
— Так это ж не только мы.
— Конечно не только вы. Я поэтому и говорю: скиньтесь все по чуть-чуть.
— Я Тёме скажу, — пообещала Кристина и унесла кружку наверх.
За пять лет «я Тёме скажу» прозвучало в этом доме примерно столько же раз, сколько «Нина, а лапша где», и означало то же самое: ничего.
А начиналось всё красиво.
Мама умерла в марте, папа — через год и два месяца, в мае, как будто дождался, пока отцветёт вишня, которую сам сажал. Нина Павловна осталась единственной наследницей: двухкомнатная на Гагарина, четвёртый этаж, тополь под балконом и кухня, где мама учила её лепить пельмени. За холодильником на обоях так и осталось её детское, кривое: «Я ВАС НЕ ЛЮБЛЮ» — это за то, что не пустили в кино.
Она эти обои отодрала перед продажей и почему-то ревела над ними в голос.
— Нин, ну ты сама подумай, — говорил тогда Сергей, и говорил, между нами, разумно. — Что ты с квартирой сделаешь? Сдавать? Жильцы, ремонт, бегай каждый месяц. Продать и взять дом. Настоящий, большой. Чтобы было куда всем приехать. Семья должна кучей держаться, иначе рассыпается.
— Каким всем?
— Ну нашим. Оле с мужем — приехали, пожили. Любаше с ребятами. Тоне. Шашлыки, банька. Ты же сама всегда говорила: хочу дом, хочу сирень под окном.
Говорила. Вот это была чистая правда. И про сирень, и про то, что в квартире вечно мёрзнут ноги, и про то, что хочется выйти утром с чашкой чая и чтобы никто никуда не спешил.
Квартиру продали за четыре миллиона двести. Дом нашли в Заречном, восемнадцать километров от города: сто семьдесят шесть квадратов, два этажа, недостроенная терраса, гараж, заросший участок. Шесть триста. Остальное добрали кредитом под залог дома, на семь лет, двадцать шесть тысяч в месяц, и кредит оформили на неё, потому что у Сергея с прежнего ИП висели долги и ему бы не одобрили.
— И собственность на тебя запишем, — сказал он тогда великодушно. — Чтоб ко мне приставы не полезли, если старое всплывёт. Какая разница, мы ж одна семья.
Какая разница. Эту фразу она потом вспоминала часто.
Первый год был счастливый, тут врать нечего. Они красили, клеили, возили на прицепе саженцы. В октябре сидели с Сергеем на недостроенной террасе в ватниках, пили чай из термоса и смотрели, как над полем стоит туман. Нина Павловна тогда подумала: спасибо. Мама, папа, спасибо. Вы мне это подарили.
Потом приехал Костик.
— Нин, ну ты понимаешь. Любаша одна, у неё трое, Костик на заочку поступил, работу в городе нашёл. Ему снимать — двадцать пять тысяч, где он их возьмёт? Пусть перекантуется полгодика. Куда я его дену, он племянник родной, я его на руках носил.
Через четыре месяца приехал Данила — «заодно Костику компания, и нам спокойнее, мужики в доме». Потом Артём, этот сразу с вещами, с монитором и с Кристиной. Потом появились Женя и Славик, наездами, но так уверенно наездами, что скоро выяснилось: в холодильнике есть полка, которую нельзя трогать, потому что там Славиковы энергетики.
— Мы как общага, — смеялся Сергей. — Зато весело! Дом полный. Ты представь, если б мы тут вдвоём сидели, как два сторожа.
Она тогда тоже смеялась.
Смеяться перестала на третий год, и даже помнит, в какой день.
Температура была тридцать восемь и три. С вечера чувствовала, что накрывает, но надо было домыть, дошить Кристине занавеску и замочить бельё. Утром встала — стены поехали. Доползла до кухни, выпила таблетку, легла.
В доме было пять человек.
В одиннадцать постучал Костик:
— Тёть Нин, а обед будет?
— Костя, я болею.
— А. — Пауза. — А то есть нечего.
В час постучал Данила:
— Тёть Нин, а утюг где? Мне рубашку.
В три пришла Кристина:
— Нина Павловна, а ибупрофен есть? У меня голова…
Она встала в шесть, потому что уже не могла лежать и слушать, как в раковине копится. Сварила суп. Держалась за столешницу и думала очень спокойную, очень ясную мысль: если я тут сейчас упаду, они меня обойдут и спросят, где лапша.
В восемь пришёл Сергей, посмотрел на неё:
— Ты чего зелёная? Простыла? Чаю с малиной попей.
И сел смотреть матч.
Ни один не спросил, поела ли она сама. Ни один.
Подруга Галя, сорок лет в поликлинике, выслушала это по телефону и сказала ровно:
— Нина, ты им не жильё дала. Ты им дала мать. Бесплатную, круглосуточную, с борщом. От такого сама собой никто не откажется, это ты должна прекратить. Своими руками.
— Галь, ну они молодые…
— Артёму двадцать шесть. Он риелтор, людям квартиры за миллионы продаёт. И не может тебе за свет тысячу перевести. Это не молодость. Это удобно устроились.
Больнее же всего стало из-за сервиза.
Мамина «Мадонна», двадцать четыре предмета, розовые розы по белому, с золотой каймой. Он стоял в серванте всю её жизнь и ни разу не был на столе, потому что «это на праздник». В новый дом он приехал в трёх коробках, обёрнутый газетами семьдесят девятого года, и Нина Павловна расставила его в большой комнате, в мамином горке-буфете. Единственный угол, который был не «на всех», а её.
Осенью четвёртого года она уехала к Оле в Воронеж на пять дней — дочь родила, надо было помочь. Первый раз за три года куда-то уехала.
Вернулась: в большой комнате вместо горки стоит диван. Горка — в сарае. Сервиз — там же, в коробках, только переупакованный побыстрее. Четыре чашки без ручек, супница треснула, крышка от супницы вообще неизвестно где.
— А что, — сказал Костик. — Мы хотели телевизор нормально поставить, чтоб всем видно. Эта стенка мешала. Мы аккуратно унесли.
— Костя, это мамин сервиз.
— Ну так он же целый. Почти.
Пришёл Сергей, потрогал супницу:
— Нин, ну не реви. Посуда — дело наживное. Купим новый, хоть с золотом.
Вот с этого места и надо считать. Не с кастрюль, не со света, не с чужих носков в её машинке. С фразы «посуда — дело наживное».
Потому что новую маму не купят.
Дальше она два месяца молчала и считала. Раньше считать было стыдно — в семье же не считают. А теперь достала тетрадку в клеточку и стала писать.
Свет. Газ. Вода. Мусор — восемь мешков в неделю. Интернет по тарифу подороже, потому что Артёму нужна скорость. Порошок, который она покупала уже не пачками, а мешками. Продукты.
Продукты вышли особенно интересно: шестьдесят две тысячи в месяц. Коммуналка зимой около четырнадцати. Кредит двадцать шесть. Итого больше ста.
У неё — пятьдесят две тысячи, бухгалтер в управляющей компании. Сергей приносил на хозяйство тридцать, остальное шло на машину, на Любашу и на «свои дела», в которые заглядывать было не принято.
То есть каждый месяц она докладывала своё. А своё — это то, что осталось от родительских денег. И его почти уже не осталось.
— Серёжа, — сказала она в конце июня, когда они сидели на террасе вдвоём. — Надо поговорить про дом.
— Что с домом? Крыша?
— Про людей в доме.
— А-а. — Он сразу принял вид усталого страдальца. — Опять?
— Первый раз, вообще-то. Я пять лет молчу.
— И чего ты хочешь? Выгнать их на улицу?
— Я хочу, чтобы они платили.
— Нина! — он даже привстал. — Это дети моих сестёр! Я с них деньги брать буду?
— А я с них носки стирать буду. Это нормально?
— Никто тебя не заставляет.
— Серёжа. Скажи честно: ты хоть раз подумал, откуда борщ берётся в кастрюле?
— Ну ты же дома.
Вот и всё. «Ну ты же дома». Три слова, в которые уместились пять лет.
— Я не дома. Я на работе. Только без зарплаты и сама за рабочее место плачу.
— Это тебе Галька твоя накрутила? Она одна живёт, ей завидно, что у нас дом полный.
Через неделю приехала Любаша — на своей машине, с ведром черешни, честь ей за черешню, — и просидела на кухне три часа.
— Нинок, ты пойми. Я одна их тащила. Мужа нет, я в две смены. Мне Костика поднять, Даньку поднять, Женьку до диплома добить. Мне помогать некому. А у вас дом большой, вам не тесно.
— Люба, а ты знаешь, что я сплю в комнате у котельной?
— Так это ж вы сами так решили.
— Мы так решили, потому что наверху спальня с балконом, а там Артём с Кристиной.
— Ну Тёмка не мой, Тёмка Тонин, — быстро сказала Люба. — С Тоней и разговаривай.
— Я никого не обвиняю. Я прошу, чтобы ребята вкладывались. Не за жильё. За коммуналку и еду. Хотя бы по пять тысяч.
Любаша поставила чашку и посмотрела на неё с тихим ужасом:
— Нин, ну это же родня. Родне счёт не выставляют.
— Родня не приходит бесплатно жить на пять лет.
— Ты, значит, считаешь, сколько мой сын твоего хлеба съел?
— Считаю, Люба. Шестьдесят две тысячи в месяц. Я записала.
— Записала… — Любаша встала. — Господи. Я думала, ты другая. Наследство получила и жадная стала.
Дверь она закрыла так, что на террасе звякнуло стекло. Нина Павловна посидела, доела черешню — всю, до последней, с каким-то мстительным удовольствием.
А в субботу у Славика было день рождения. Не в кафе, разумеется. Дома, потому что дом большой.
К одиннадцати вечера наверху топало человек четырнадцать. В половине первого лопнула колонка, и басы пошли прямо через перекрытие ей в подушку. В два кто-то уронил в гараже канистру. В половине третьего Нина Павловна встала, надела халат и пошла наверх.
На лестнице сидела девушка в её тапках и плакала в телефон.
В коридоре было накурено. На подоконнике стояли бутылки, на полу — тарелки, одна с её кухни, мамина, из нижнего сервиза. В большой комнате танцевали, и стол был выдвинут прямо на белый ковёр, который она стирала два раза в год вручную.
— О, тёть Нин! — обрадовался Славик. — Присоединяйтесь!
— Славик, три часа.
— Так суббота же!
— В восемь мне на автобус. Мне к маме на кладбище, а потом на работу.
— Так вы ж тихонько идите, мы не мешаем, — сказал Славик, и вот это он сказал искренне. Он правда так думал.
Утром она полтора часа отмывала кухню. Кто-то выложил из морозилки рыбу, которую она брала на неделю, и не убрал обратно. Рыба потекла. Вынесли трое — вынесла она одна.
Днём позвонила Оля.
— Мам, я тебе два года говорю: сходи к юристу. Не разводиться. Просто чтобы ты знала, как оно по закону, а не на ощупь.
Юрист, Елена Сергеевна, оказалась женщиной лет сорока, спокойной до скуки, и говорила как стоматолог: коротко и без ужасов.
— Дом куплен в браке и по статье тридцать четвёртой Семейного кодекса считается общим. Но три миллиона и часть остальных денег — это средства от продажи квартиры, которую вы получили в наследство. Такое имущество личное, статья тридцать шестая. Если сохранились договор купли-продажи родительской квартиры, выписки и платёжные документы по сделке с домом, цепочка прослеживается и доля признаётся за вами. Соберите бумаги и храните их не в доме.
— А те, кто там живёт?
— Они вселены с вашего согласия, без регистрации и без договора. Это безвозмездное пользование. Собственник вы, правомочия по статье двести девятой Гражданского кодекса — ваши. От такого договора можно отказаться, письменно предупредив пользователя за месяц, статья шестьсот девяносто девятая. Хотите сдавать комнаты — письменный договор найма, и оформите самозанятость, налог четыре процента, это в приложении делается за пятнадцать минут. И прямо в договоре пропишите, кто платит за коммунальные услуги.
— И всё? — Нина Павловна почему-то ждала грома.
— И всё. Людям чаще нужна не защита, а разрешение. Вам разрешение не требуется. Дом ваш.
Она вышла, села в машину и минут десять просто сидела.
Начала всё равно по-хорошему — она вообще человек по-хорошему, в этом и беда. В субботу собрала всех за большим столом, нарочно в час, когда даже Славик приполз. Поставила плов, компот.
— Ребята. С первого августа новые правила. Коммуналку делим на всех, кто живёт: летом около двух тысяч с человека, зимой три. Продукты — общая касса, по семь тысяч с того, кто ест. Готовим по графику, я в графике тоже стою. Посуда за собой сразу. Стирка своя — сами.
Тишина была очень насыщенная.
— Тёть Нин, а вы в порядке? — осторожно спросил Костик.
— В полном.
— Просто это дико как-то. Вы же тётя.
— Тётя, Костя. Тётя, а не столовая с прачечной.
— У меня телефон в рассрочку, — сообщил Данила.
— У меня сессия, — сказал Женя.
— У нас свадьба через год, мы копим, — оскорблённо сказал Артём. — Вы вообще понимаете, что мы на первый взнос откладываем? Если мы начнём вам платить, мы никогда не соберём.
Нина Павловна посмотрела на него внимательно.
— Тёма. Ты сейчас вслух сказал то, что я пять лет старалась не думать.
— Что?
— Что вы на квартиры копите за мой счёт. Вы поднимаетесь, а вниз — я. Ты риелтор, скажи как специалист: сколько стоит снять в Заречном комнату с отоплением, интернетом и питанием?
Артём пожевал губами.
— Ну… тысяч восемнадцать. Двадцать.
— Спасибо. Двадцать на пять человек — сто тысяч в месяц. Возьми хоть половину, хоть треть, и умножь на шестьдесят месяцев. Считать будешь или так поверишь?
Тут встал Сергей.
— Всё, хватит! — сказал он тем голосом, которым на работе кричит на рабочих. — Нина, ты позор устраиваешь. Ребята, никто никому ничего не платит. Это мой дом, и я решаю.
Вот это он сказал зря. Потому что она ответила очень тихо, почти нежно:
— Это не твой дом, Серёжа. Это дом моей мамы и моего папы. Он просто выглядит как дом.
Он ушёл к Любаше в тот же вечер. С сумкой, с зарядкой, громко хлопнув дверью — в этой семье, видимо, наследственное.
Она поплакала в душе, десять минут, чтобы никто не слышал. Потом вышла, вытерла лицо, взяла лист, маркер и села за стол.
Утром на дверце шкафа над мойкой висело:
ПРАЙС
Обед из двух блюд — 350 руб.
Тарелка супа — 150 руб.
Борщ по-родственному — раз в месяц, бесплатно, по записи.
Стирка, одна машина — 300 руб. Поиск второго носка — 100 руб.
Постель чистая — 200 руб. Постель + «как дела, расскажи» — 400 руб.
Мытьё вашей посуды — 100 руб. предмет. Кастрюля с майонезом — 500 руб.
Купить продукты и привезти — 15% от суммы.
Разбудить, найти зарядку и сказать «всё будет хорошо» — 250 руб.
Оплата в день оказания. Работаю без выходных, но с этого месяца по прайсу.
Первым прочёл Данила. Стоял, читал, хмыкал.
— Тёть Нин, круто. Реально смешно.
— Я не шучу.
— Да ладно.
Он налил чай, взял из хлебницы полбатона, намазал маслом, сверху колбасу — и обернулся. Нина Павловна стояла рядом и смотрела с интересом.
— Что?
— Сто восемьдесят.
— Чего сто восемьдесят?
— Батон, масло, колбаса, чай с сахаром. Сто восемьдесят рублей. Переведи, я номер скину.
Данила посмотрел на бутерброд. Потом на неё. Потом опять на бутерброд — так, будто бутерброд его подвёл.
— Вы серьёзно?
— Абсолютно.
Он положил бутерброд и ушёл. Через час Нина Павловна съела его сама. Очень вкусный был бутерброд.
Костик обиделся и две недели ел лапшу в своей комнате, гремя вилкой так, чтобы слышал весь дом. Потом заболел живот, и он пришёл:
— Тёть Нин, дайте супчику.
— Сто пятьдесят.
— У меня двести до пятницы.
— Значит, пятьдесят останется. Живи широко.
Он перевёл. Она налила и добавки налила бесплатно, потому что всё-таки родной. Но перевод не вернула.
Артём с Кристиной съехали через три недели, красиво, с обидой на лице и словами «мы не будем жить там, где нас считают жильцами». Сняли однушку у кольца: восемнадцать пятьсот плюс счётчики.
Через полтора месяца Кристина позвонила:
— Нина Павловна, а можно к вам в субботу? Просто в гости. Я пирог испеку.
— Приезжайте.
Приехали. Пирог был плохой, с сырым низом, но свой. Артём молча сходил и починил кран в котельной, который капал два года. Посидели нормально, по-человечески. У калитки Кристина сказала:
— Я раньше не понимала, сколько времени уходит просто на еду. Я теперь в воскресенье три часа готовлю на неделю и к вечеру никого видеть не хочу.
— Ну вот, — сказала Нина Павловна.
И они обе засмеялись, и это был первый за пять лет смех в этом доме, после которого ей не пришлось мыть посуду.
Женя и Славик приезжать перестали — Любаша объяснила им, что тётя Нина испортилась. Тоня позвонила один раз, сказала: «Нина, я от тебя такого не ожидала», — и положила трубку, не дослушав.
Костик держался до октября, потом нашёл работу в другом районе и уехал к девушке. Данила заявил, что остаётся, потому что тут ему нравится, — и, надо отдать должное, начал платить. Восемь тысяч за комнату с коммуналкой, еду себе сам. Иногда приносил мандарины.
— Даня, мать тебе за это мозг не выносит? — спросила она как-то.
— Выносит. Я ей сказал, что вы правы.
— И что?
— Сказала, что я предатель. — Он пожал плечами, не отрываясь от телефона. — Я ей сказал, что мне двадцать три и мне вообще-то стыдно. Тёть Нин, а вы правда пять лет нам готовили и молчали?
— Правда.
— Зачем?
Нина Павловна подумала.
— Мне казалось, скажу — и меня перестанут любить.
— Ну вы сказали. Я вас теперь больше уважаю.
Она потом три дня это вспоминала и каждый раз почему-то плакала.
Две пустые комнаты она сдала. Не из мести. Кредит в тетрадке никуда не делся, а дом надо было топить.
Объявление сработало на третий день. Пришли Тамара Игоревна с мужем: ей пятьдесят два, ему пятьдесят шесть, оба на птицефабрике в двух километрах, приехали из области, свой дом сгорел, копят на новый. Тихие, как мыши в валенках. Двенадцать тысяч, свет по счётчику, договор на двух листах, всё как Елена Сергеевна велела. Вторую комнату взяла Лена, двадцать восемь лет, стоматолог в поселковой амбулатории, приехала по программе. Десять тысяч и полное безразличие к чужой жизни — в глазах Нины Павловны это было дороже денег.
Игорь за две субботы достроил террасу. Денег не взял, попросил борща.
— Хороший дом, — сказала Тамара, вынося ей вечером чай в своей кружке и вторую кружку для Нины. — Большой. Одной не тяжело?
— Тяжело. Только знаете, что странно? Когда нас шестеро было, тяжелее было.
Сергей вернулся в ноябре. Не с сумкой — поговорить. Постоял в прихожей, посмотрел на расставленную парами обувь, на новый коврик, на тишину.
— У тебя чужие люди ходят.
— У меня квартиранты. Они платят.
— А я, значит, свой, и мне места нет?
— Тебе место всегда было. — Она вытерла руки и села на табуретку в коридоре, потому что такие разговоры стоя не ведутся. — И место, и постель, и борщ, и я. Я тебе не дом не отдала, Серёжа. Я перестала отдавать себя целиком. И ты на этом обиделся.
— Меня из моего дома племянники твои выставили…
— Мои? — Она подняла брови. — Люба Витальевна кому сестра?
Он помолчал.
— Жёсткая ты стала, Нина.
— Я считать стала. Это другое.
— Любаша говорит, ты нас всех со свету сжила из-за посуды какой-то.
Нина Павловна пошла в большую комнату и принесла супницу. Мамину. Склеенную по трещине — она сидела над ней три вечера с пинцетом, — и крышку похожую нашла на объявлениях, за тысячу двести, у женщины из Липецка. Женщина сказала: «Берите, мне тоже от мамы досталось».
— Вот из-за этой посуды. Мама её на праздник берегла и ни разу не достала. И я пять лет так же: потом. Потом ребята встанут на ноги, потом мы с тобой чай на балконе будем пить, потом я заживу. А мне ручки отбили, Серёжа. И никто не заметил, потому что дело наживное.
Сергей долго смотрел на супницу.
— Так а мне что теперь делать? — спросил наконец. И это был первый за пять лет вопрос, в котором он никого не защищал.
— Не знаю. Хочешь — оставайся, комнату у котельной я не сдала. Только рубашки твои я больше не глажу, и бесплатного пансиона тут не будет никогда, ни Любиным, ни Тониным. И ещё: в декабре я к Оле еду, к внучке, на две недели. Одна. Можешь со мной, но я поеду в любом случае.
Он сел на табуретку, комкая кепку.
— Борщ-то есть?
— Есть. Наливай сам, тарелки в горке, справа.
Горку они в тот вечер вдвоём вытащили из сарая. Тяжёлая, старая, с резной верхушкой; в дверях он один раз ругнулся, а один раз придержал ей край, чтобы не ободрала пальцы. Поставили на прежнее место, диван отодвинули к окну.
— Криво стоит, — сказал Сергей. — Ножку подложить надо.
— Подложи.
Он ушёл искать щепку. Нина Павловна протёрла полки, расстелила салфетку и выставила сервиз: девятнадцать целых предметов, четыре чашки ручками назад и склеенную супницу в самый центр.
Тут зазвонил телефон. Любаша.
— Нинок, — сказала золовка сладко, будто ничего не было. — Женька в город переводится, на очное. Ему бы перекантоваться до весны, у вас же там комната пустая.
Нина Павловна посмотрела на супницу.
— Одна свободна. Двенадцать тысяч в месяц, свет по счётчику, договор на кухне лежит. Готовит себе сам, машинку по графику.
В трубке стало тихо.
— Ты серьёзно? Родному племяннику?
— Абсолютно, — сказала Нина Павловна. — Записывать его?
