Эта история случилась в нашей деревне много-много лет назад, когда и воздух был чище, и зимы — настоящие, с сугробами по пояс. Время было суровое, нравы — строгие, и слово отца в семье значило больше, чем закон.
Жила у нас в селе Аграфена. Все звали её просто Груня. Красоты она была невиданной: коса черная, тяжелая, до пояса, а глаза — как два василька во ржи, синие-синие. Тихая была, скромная, но улыбалась так, что, казалось, солнышко из-за туч выходит. Отец у неё, Ерофей, был мужик крутой, властный. В их большой семье дисциплина была железная: сказано — сделано, отец всегда прав.
Ерофей деревенские гулянки не жаловал. Опасался за девок. И, как потом выяснилось, не зря боялся.
… В ту зиму в село заехал Тихон. Чужой он был, из дальней волости. Приехал по делам — то ли лес сторговать, то ли валенки на ярмарку привезти. Остановился у родни, вышел на улицу на полчаса. И всё. Жизнь Груни перевернулась.
Говорят, увидел он её у колодца. Остановился как вкопанный. Смотрит, глаз не отрывает. Она заметила этот взгляд — тяжелый, темный — и тоже посмотрела. Улыбнулась по привычке, вежливо. А он подошел, за руку взял и говорит:
Пойдем, слово есть.
Она и пошла, дурочка. Только когда он её в сани свои крытые усадил, да вожжи натянул, да лошади с места в галоп рванули — тут-то Груня и поняла, куда попала. Сидела в санях, сжалась в комочек. Ветер свистит, полозья по снегу воют. Одна мысль в голове бьется:
Тятя узнает — убьет.
Привез он её в свое село. А дом у них — не чета их избе: высокий, в два этажа, наличники резные. На крыльцо выскочила мать Тихона — маленькая, аккуратная женщина, а глаза точь-в-точь как у сына, прозрачные, холодные.
Сынок, ты кого привез? — всплеснула руками.
Жену, мам, — коротко бросил Тихон, даже не оглянувшись.
Прошел в горницу, усадил Груню на лавку.
Располагайся.
У Груни всё плыло перед глазами. Какой дом, какая жена? Она думала только об одном: как там тятя? Что с мамой? Сердце от страха в пятки ушло. Когда в доме все уснули, она тихонько выскользнула за дверь. Босиком по снегу, через поле, через лес — она бежала домой, не чувствуя холода.
В родной двор она ввалилась только под утро. Растрепанная, в снегу вся, глаза дикие. На крыльцо вышел отец. Увидел её — и словно тень на лицо легла, постарел батя лет на десять.
Папенька… тятя… — Груша захлебнулась слезами, шагнула к нему.
В дом не пущу, — голос отца был глухим, как из бочки. — Ты где ночевала? Ты семью нашу опозорила! На порог не ступишь!
Она пыталась объяснить, что её увезли, что она не по своей воле. Но Ерофей только головой качал.
Люди что скажут, Груня? Соседи? Все же видели, как ты с чужим парнем шепталась. Кому ты теперь нужна, порченая? Кто тебя после такого позора в жены возьмет? Что ты натворила, дочка? — он обхватил голову руками и застонал.
Груше стало так тошно, что свет белый не мил. Она уже готова была в сугроб лечь и замерзнуть. Ноги не держали. И тут скрип снега за спиной. Оглянулась — а к их воротам подъезжают нарядные сани, кони сытые, пар из ноздрей валит. Из саней вышел Тихон. С ним — та самая маленькая женщина-мать и высокий, крепкий старик, его отец. Тихон подошел к калитке, остановился. Увидел зареванную Груню, улыбнулся — широко, виновато.
Принимайте сватов, хозяева! — крикнул он весело, но глаза были серьезными. — А чего невеста такая хмурая? Убежала, жениха не дождалась.
Отец Груни замер. Ситуация менялась на глазах. Одно дело — дочь опозоренная сбежала, другое — сваты приехали, люди уважаемые, состоятельные. Ерофей, кряхтя, пошел здороваться.
А Тихон подошел к Груне. Взял её ледяную ладошку в свою горячую руку.
Прости, — сказал тихо, только для неё. — Резкий я, не удержался. Увидел тебя и понял — всё, пропал. Хотел подальше от всех увезти, чтобы никто не смотрел, чтобы только моя была. Не бойся. Я тебя пальцем не трону. В обиду не дам. Жить будешь как барыня.
… Свадьбу сыграли шумную, богатую. И пошла у Груни жизнь — лучше не придумаешь. У Тихона и пасека своя была, и валенки они катали на всю округу, и хозяйство крепкое. Дом — полная чаша.
Соседи, конечно, поначалу языки чесали. Но быстро прикусили. Попробуй почеши, когда Тихон идет — брови нахмурит, и всем разговоров хватает. Да и завидовать стали быстро: живет Грунька как у Христа за пазухой, муж на руках носит, одета — шелка да бархат.
… Родилось у них трое деток. Потом внуки пошли. И любила она его так, что дышать больно было. Тихая, светлая была у них любовь.
На отца она никогда зла не держала. Понимала: время такое. Девка честь беречь должна, а отец — семью. Замуж выходили один раз и на всю жизнь. Слово мужчины — закон. Жена должна мужа уважать, спину гнуть, но спину перед ним не ломать.
Прошло пятьдесят лет. Тихона уже давно не стало — ушел первым, как и положено мужику, оставив её одну доживать век. Аграфена — седая, сухонькая, но глаза всё те же, васильковые — сидела на завалинке. Соседки, которые когда-то её костерили на чем свет стоит, теперь спрашивали осторожно:
Не жалеешь, Ерофеевна? Что так всё началось-то? С похищения? Ведь грех какой, не по-божески.
Она долго молчала, перебирая сухими пальцами край платка. А потом улыбнулась:
А чего жалеть? Он ведь любую мог взять. Вон их сколько, девок, было. А он меня выбрал. Я ведь с ним ни горя, ни нужды не знала. Пальцем меня никогда не тронул, слова грубого не сказал. Устроил тогда в доме как королеву, перину пуховую постелил. Он ведь с утра собирался к отцу моему ехать, свататься по чести. Это я, дура, с испугу сбежала. Ему потом родители тоже выговорили: «Чего коня гнал, подождал бы день, да по-человечески приехал».
Она вздохнула, достала из-за пазухи потертую фотографию. На ней молодой Тихон смотрел строго, но глаза улыбались.
А человек он был золотой. Душа в душу прожили. Сейчас вот жду, когда свидимся. Всё мечталось, как в сказке — умереть в один день. Да только он меня не дождался, первого его забрали. А мне без него и белый свет не мил. Какая разница, как всё началось, если закончилось любовью? Любовь, она ведь одна должна быть. И на всю жизнь.
Она спрятала фотографию обратно, поближе к сердцу, и долго еще смотрела куда-то вдаль, за околицу, словно видела там не старые избы, а молодого парня в санях, который мчит её навстречу счастью.
